– Следователь, да? – не унимался сочувствующий.
– Нет, конечно! – нашел в себе силы на ответ Николай. – Это я сам. Упал. Вернее, на меня упало…
– Сам он, как же! – хмыкнул собеседник обиженно. – Мне лоб, вот, тоже, просто комары искусали, – он шмыгнул носом и отрешенно уставился в глубь камеры. Со лбом у старика и впрямь было что-то не так, словно стая злобных мелких птиц изодрала клювами кожу.
– Не обращай внимания, – хорошо поставленным басом хохотнул кто-то рядом. – Старик у нас ранимый. Никак не может привыкнуть, что следователь на допросах тычет его острым карандашом в лоб. Кого-то сапогами по печени обрабатывают, кому-то пальцы ломают, а тут – просто в лоб. Но нет, он считает это превышением полномочий.
Хохотун Коле не понравился. Большой, чернявый, относительно свежий, явно издевающийся.
– А ты? – Коля постарался глянуть как можно суровее, имея в виду, мол, «неужели ты сам не считаешь такое самоуправство превышением полномочий?», но хохотун воспринял вопрос наперекосяк:
– А что я? Я все подписал, со всеми обвинениями согласился. Что здоровье зря тратить… – ответил он, и тут же спохватился, то ли искренне, то ли рисуясь перед окружающими: – Мне повезло. В списке сообщников были лишь те, кто уже арестован. Топить никого не пришлось. Иначе, конечно, пободался бы…
– Пободался бы он, как же! – фыркнул старик, погладив воспаленный лоб. – Тут, знаешь, или подписывай, или рога обломают и бодаться нечем будет. – И вдруг, сжав кулаки, с отчаянным видом упрямо затараторил: – Но я не подпишу! Не враг я ни себе, ни людям… Найдется и на наших мучителей управа! Товарищ Берия и до них доберется! Половину этих гадов, обвинения по ночам клепающих, уже почистили, доберутся и в наши харьковские задворки… Я не подпишу!
– Тихо, тихо, – успокаивающе похлопав старика по плечу, зашептал хохотун. – Даже если и подпишешь, не твоя вина. И, кстати, можно ведь слегка покуролесить. Вон, как Задохлик. Молодец ведь, а? – Он указал куда-то в сторону и принялся пояснять для Николая: – Задохлик – агроном. В поселке жил, никого не трогал. Одна вина – сдавал десять лет назад часть своей дачи для постоя немецкому консулу. Когда пришла пора сознаваться, что тот его завербовал, Задохлик не растерялся. «Конечно! – говорит. – Принудил разводить малярийных комаров, чтобы здоровье советской нации подрывать. Кого еще он привлекал к работе? Да что вы, никого! Он подозрительный был. Такое ответственное дело никому бы больше не доверил». И следствие зашло в тупик. С одной стороны, нельзя не принять показания, с другой – кто ж в такую ерунду поверит? Задохлик наш, считай, полгода уже без допроса сидит. Думаю, выпустят его от греха подальше, чтобы всю это чушь про малярийных комаров дальше не передавать и самим посмешищем не стать.
– Выпустят они, как же! – прокомментировал старик.
– Да! – вдохновенно продолжал хохотун. – Тут главное не переборщить. Знавал я одного прохфессора, так тот на своем «горе от ума» и прокололся. Взяли за то, что ездил на конференцию в Вену. Сначала противился, ясное дело, но не выдержал, согласился написать признание. Приписал себе деяния дипломата какой-то знаменитой французской повести наполеоновских времен и был уверен, что суд такие показания к рассмотрению не примет. Ведь даже имена всех действующих лиц он взял из книги! Но, увы. Суд книгу не читал…
От этих разговоров Коля почувствовал себя неловко. Ясен пень, ведь потом, когда все прояснится и его отпустят, то станут спрашивать, кто в камере что говорил. И вот, поди пойми, то ли рассказывать, как есть, в надежде, что и вправду разберутся, или молчать, чтоб никому не сделать хуже.
– Вы б это… – начал Коля, морщась и от боли, и от дурости ситуации. – Я из НКВД. Харьковский угрозыск. Я по ошибке здесь. Сами понимаете…
– Коллеги, значит! – широко улыбнулся хохотун. – Только я полтавский. Ну и не такой дурак, чтоб думать про ошибку. Раз взяли, значит, с кем-то был знаком, или донес кто, или нужно на кого-то донести… Уже не 39-й год, не лафа. Мода на ошибки прошла, пиши пропало. Раз взяли, значится, найдут, как приспособить к делу… Да ты и сам все это знаешь, раз из наших…
«Все это» Коля знать, конечно же, не знал, да и уже не слушал, если честно. Он неожиданно глянул на ситуацию с другой стороны и обалдел. Что, если он и правда виноват? В том, например, что не обеспечил подчиненным безопасность при задержании адвоката… Или нарушил какую-нибудь инструкцию о том, как себя вести при взрыве в помещении. Коля действовал инстинктивно, а черт его знает, как по правилам положено! В семье Горленко непоэтическим чтением вообще, а в том числе и чтением важных документов занималась Света. И пересказывала потом мужу все важное. Вдруг упустила что-нибудь про взрывы?