– Товарищ Ткаченко! – отрапортовал он. – Довожу до твоего сведения, что тут творится черт знает что. Старикам плюют в глаза и пыряют острыми карандашами в лоб. Перевозка для заключенных – смертоубийственная крупорушка. Ощущение, что постановления о превышениях полномочий и пересмотрах дела в наших краях кто-то намеренно игнорирует.
– Остынь! – устало бросил начальник, потом указал таки Коле на стул. – Курить будешь?
Коля, не стыдясь, взял со стола пачку и сунул себе в карман.
– Не борзей! – цыкнул Игнат Павлович, но в положение вошел, выложил на стол новую пачку, снова вздохнул и сурово проговорил: – Не о том думаешь, Горленко! Тебе собственную шкуру спасать надо, а не порядки тут инспектировать.
– А у меня со шкурой все нормально, – не унимался Коля. – Проблемы только по мелочам… Сотрясение мозга, думаю. Ну и ушибы мягких тканей. Это не страшно… А в остальном все в порядке. Задержан по ошибке, мне опасаться нечего.
– Да, я уже читал твои показания. Ты что, правда считаешь, что можешь отделаться этими писульками? – Игнат Павлович возмущенно потряс в воздухе канцелярской папкой. – Убиты два сотрудника НКВД при исполнении! А ты «ничего не помню, ничего не знаю» и, – Тут Игнат Павлович даже зачитал цитату: – «Мне показалось, что в комнату входит высокий гражданин в костюме химзащиты и противогазе. Но точно поручиться, что он был, я не могу». Это что такое?
– Показания, – развел руками Коля, но тут же отмахнулся и зацепился за главное: – В каком смысле «убиты»? Погибли от взрыва?
– А то ты сам не знаешь? – Игнат Павлович вопросительно склонил голову набок. – Ладно, Горленко, я понимаю. Ты не поладил с предыдущим следователем, возмущен его методами… Но мне-то, мне-то ты можешь правду сказать? Я ж не какой-то там… – тут Игнат Павлович покосился на сидящего в углу канцелярского сотрудника и проглотил уже готовившееся слететь с губ крепкое словцо. – И, кстати, – стукнул кулаком по столу он через секунду, – никаких отныне провокационных разговоров о порядках в тюрьме! Ни слова больше! Ты и так погряз по уши. Не для того советская власть тебя, дубину, растила и уму-разуму учила, чтобы ты ее методы сейчас критиковал. – Несколько смягчившись, Игнат Павлович встал и, перейдя на назидательный тон, снизошел до объяснений: – Ты на работу своего следователя с другой стороны глянь, – говорил он, расхаживая туда-сюда по пятачку перед столом. – Нам с тобой повезло – у нас уголовники. Пальчики снял, показания свидетелей обработал, краденое или орудие убийства нашел – все, доказательств для суда достаточно. А тем, кто за моральную сторону дела отвечает и контрреволюционные деяния предотвращать должен, как быть? Какие у них улики? Только личное признание арестованного. Вот и приходится тамошним следователям пахать так, как нам с тобой и не снилось. А тут ты еще со своими осуждениями. Короче, молчи в тряпочку, не позорься и меня не позорь. Я за тебя, между прочим, как за приверженца советской власти, наверху поручился. Сказал, мол, знаю тебя давно и хорошо, и что дело твое – уголовка чистой воды. Мол, что позарился на золотишко стариковское и борзых товарищей, поперек что-то сказанувших, ненароком в состоянии аффекта пристрелил – в это еще могу поверить. Тем более, работаешь за десятерых, премию за одного получаешь, сын болеет, жена молодая – это все еще хоть как-то в голове помещается. Но что ты из ненависти к Родине стрельбу открыл? Это уж, извините, точно невозможно.
– Какую стрельбу? Какое золотишко? Игнат Павлович, ты чего? – Коле снова показалось, что он бредит.
– Ладно, – Игнат Павлович снова сел и громко стукнул кулаком по столу. Но выражаться не стал. Сказал почти спокойно: – Вижу, что толку от тебя сейчас не будет. Я тебе вот что скажу – дело буду расследовать лично. Ты меня знаешь – до правды все равно докопаюсь. Так что если виноват, лучше сразу все расскажи. Добровольное признание, сам понимаешь, в наших делах многое упрощает. И учти – если пойдешь как политический, то высшей мерой не ограничатся. Там и семью подозревать начнут, и товарищей. Вряд ли же ты сам, изолированно, ненависть к советской власти в себе взрастил?
– Да не растил я! Чтоб вам всем пусто было! – не выдержал Коля. – Игнат Павлович, будь другом, объясни все по-человечески. Я ведь правда ничегошеньки не понимаю.
– А ты подумай, повспоминай, и поймешь! – с нажимом произнес Игнат Павлович. – Посмотри на случившееся со стороны. Я веду дело. Что я знаю? Подозреваемый Горленко еще выходя из комендатуры, имел конфликт с двумя отданными ему в подчинение товарищами. Это нам уже доложили. А потом эти два товарища оказываются убиты из его, горленковского, табельного оружия. И посторонних на месте преступления не обнаружено. Что я могу думать? В лучшем случае, что Горленко попал в квартиру, где из-за проблем с печкой внезапно приключились взрывы, и, падая, он случайно нажал на курок… Два раза. Каждым выстрелом «нечаянно» попав в головы сопровождавшим. А потом еще и попытался придушить старика-свидетеля, но, будучи остановлен свалившейся от взрыва балкой, сам потерял сознание. Хлипкая версия, не так ли? А еще можно думать так: подозреваемый Горленко в последнее время нуждается в деньгах. Тут, находясь на замене сослуживца, он обнаруживает в вещах задерживаемого некое количество золотых слитков. Что он делает? Правильно, устраивает взрывы, хаос и суматоху. Но, увы, свидетелей слишком много. Да еще и на сговор они, как назло, не идут. Их приходится убирать. Тем более, что эти двое с Николаем только что пособачились и вызывали в нем самые неприятные чувства. Вопрос лишь в том, куда Горленко спрятал краденое. И тут появляются мысли о сообщнике или сообщнице, неизвестно, каким образом испарившимся к моменту, когда соседи переполошились и вызвали милицию…