В подобных рассуждениях – и Коля это отчетливо понимал – было два ужасно слабых места. Во-первых, невысокий щуплый Саенко совсем не походил на гиганта в противогазе, которого Коля видел после взрыва в квартире старика-адвоката. Во-вторых, если Саенко действительно виноват – чтобы вывести его на чистую воду, необходимо проделать множество следственных мероприятий, получить добро на которые совершенно невозможно.
«Нынче он вообще судья. Да еще и на съездах заседает, – с досадой вспомнил Коля. – В борьбе с такой птицей, пожалуй, даже Игнат Павлович не поможет. Откажется проверять мою гипотезу, и все тут».
Тут перед мысленным взором Горленко возникла фигура всегда сидящего в углу следовательских кабинетов канцелярского работника.
«Игнат Павлович не откажется, – мрачно констатировал сам себе Коля, – потому, что о гипотезе своей я ему не скажу. Не имею права говорить. Сам он как пить дать и не струсил бы да все честно проверил, но этот канцелярский тип – явно не просто так тут сидит. Первым делом сам настучит Саенко, мол, такой-то арестованный подбивает следствие возбудить проверочку по вашей личности… Игната Павловича, конечно, от дела отстранят, если не того хуже… А меня? Найдут потом в петле и с перерезанным горлом, а Свете скажут, что самоубийство. Нетушки! Я такой радости Степану Афанасьевичу не доставлю!»
Осознав, что молчание в камере как-то слишком затянулось, Коля спохватился. Противник был настолько опасен, что даже тут, в тюрьме, где людям явно уже было нечего терять – иначе отчего б они вели такие вопиющие разговорчики? – акцентировать внимание на персоне Саенко было нежелательно.
– Ишь, – наигранно весело хмыкнул Николай, – значит, не байка! Когда мне ребята рассказали, я думал – врут. Не знал, что бывают в нашей системе сорвавшиеся аресты. А еще что-нибудь интересное расскажите, а?
– Ты же сам из системы, – хмыкнул «батя», – вот ты и рассказывай. Что натворил, что не натворил? В чем обвиняют, в чем незаслуженно? Не так часто шкафы переполнены и можно вот так вот по душам со случайными «попутчиками» поговорить. Рассказывай, чай, не у следователя сидишь!
Вокруг подбадривающе засмеялись.
– Как-то не вспоминается ничего, – пробормотал Коля. – Голова разболелась…
– Давайте его ближе к окну! – посоветовал кто-то из темноты. – Оно хоть бревнами забито, но зато без стекла. Зимой эту «брехаловку» не зря морозилкой зовут. А сейчас – воздух воли – благодать. Там по двору даже вольные ходят. Из хозяйственников или из хлопочущих. Увидеть ничего не увидишь, но услышать можно.
Коля поблагодарил. Горячо и искренне. Во-первых, потому что голова и правда гудела, словно улей, во-вторых, потому что появилась в ней одна шальная мысль, вполне даже похожая на идею.
Окровавленный карандаш, который, как оказалось, уже не было смысла никому предъявлять, из разряда улик перешел в круг предметов, выполняющих свое прямое назначение. Но на чем писать? Папиросная бумага – не та, в которую завертывают табак, а та, что тверже, и служит мундштуком, – могла бы подойти. Коля распотрошил папиросу. Увы, один лишь только адрес – а его надлежало писать разборчиво и крупными буквами – уже съедал все место. «Пачка!» – вдруг осенило Колю. Он аккуратно расклеил пачку по швам и принялся писать на обратной стороне. «Во всем виноват…» – тут Коля запнулся. Писать фамилию Саенко напрямую не хотелось. Личность в городе известная, люди, поди, забоятся и понесут такую записку прямиком в милицию. А вот если как-то осторожно и завуалированно. Нет! Это тоже слишком явно! – Коля в сердцах изорвал папиросную пачку. – К тому же только про себя – нельзя. Я ж не индивидуалист какой-то там. О товарище тоже надо думать. Меня не вытащат, так, может, Доцю хоть уберегут…
И тут же понял, как нужно зашифровать послание и кому писать. Оставалось лишь придумать на чем и уповать на то, что мир не без добрых людей, и кто-то из прохожих обязательно отнесет записку по указанному адресу.
Глава 9. Ловец слов
– Ты, вероятно, застала время, когда эта улочка еще была Мироносицким переулком, да? Изначально переулок вообще звался Кладбищенским, но кто теперь это помнит, – в своем привычном стиле балагурил Морской, ведя Светлану вдоль деревянного забора по Совнаркомовской к подъезду и без того знакомого ей одноэтажного дома. Здание было построено еще в 1889 году дворянкой Голоперовой. Отсюда высоченные потолки и эта странная конструкция с прозрачной крышей и стеклянной пирамидой над холлом. Несмотря на эти излишества, быт нынче был тут вполне советский, коммунальный и…