– Но логика в твоих словах есть, – решил подбодрить Морской и тут же, не удержавшись, добавил: – В отличие от слов записки. Я о том, – начал оправдываться он, – что это должны быть слова, часто употребляемые Николаем. Света, подумай еще, о чем вы часто говорили и что у вас было совместно на слуху. Тогда мы поймем, о чем он написал.
– «Детс» – это точно «детство», – послушно отреагировала Светлана. – Если, конечно, и правда надо дописывать окончания.
– Правда-правда! – заверил Поволоцкий. – С «репахой», «солвеем» и «приро» иначе ничего не придумаешь.
– «Нки» – это очень может быть про «конки». Коля Вовчику недавно как раз рассказывал, что с 1882 по 1919 год, пока трамвай не электрифицировали, по городу от вокзала до центра ходила конка. Вовчик даже рисовать ее пытался – трамвайный вагон получился неплохо, а запряженная в него лошадка оказалась больше похожа на рогатого динозавра из журнала «Юный натуралист», потому мы рисунок назвали «Харьковская конка доисторического периода», – вспоминая подробности домашней идиллии, Света на миг расцвела. – Коле очень нравится ваша, товарищ Морской, история про первый общественный транспорт Харькова. Поэтому считаю первым словом «конки».
– История не моя, а городская, но за теплые слова спасибо, – улыбнулся Морской и в который раз ощутил, что должен сделать все возможное и нет, лишь бы муж этой белокурой упрямицы поскорее вернулся домой и снова рисовал бы с любознательным Вовочкой фантастических динозавров, развозящих пассажиров по улицам Харькова. – Осталось третье слово, – напомнил он. – К «колка» нужно что-то добавить в середину.
– Конечно же «кошелка»! – лихо сориентировалась Света. – Колина мама сплела себе когда-то чудесную кошелку. Такую красивую, что на улицу с ней выходить нельзя – еще ограбят. Зато для дома сумочка очень полезная. И украшение, и тайничок на одном подоконнике. Мы вечно говорим: «Квитанции не потерял? – Нет, все сложил в кошелку».
– А толку? – Половецкий снова забрал записку и, сверившись с текстом, вынужден был прервать Светино ликование. – Получается, фамилия должна быть «Кошотво». Вы знаете таких людей? Ну вот и я не знаю… И даже почти уверен, что их нет. Как нам расшифровать записку – я не знаю. Чем думал Николай, когда ее писал, – тем более…
– Как так? Вы почему все в сборе? – раздалось в этот момент от подъезда. Придерживая одной рукой торчащий под мышкой портфель, а второй приподнимая шляпу в знак приветствия, во дворе внезапно возник Игнат Павлович. – Есть вопросы. Я к товарищу Поволоцкому хотел вас с ними направить, – обратился он к Морскому, – но вас нигде нет. Пришлось идти самому, а вы, оказывается, здесь. Еще и с нежелательным сопровождением! – Игнат Павлович кивнул на Свету.
– Сами вы нежелательный! – прошептала та, не сдержавшись.
– На этот раз я даже не в том смысле, что участие в деле гражданки Горленко может всем навредить, – продолжил Игнат Павлович, демонстративно обращаясь исключительно к Морскому. – А в том, что ей бы лучше побыть дома. Или на работе. Короче, там, где муж бы ожидал ее застать. Есть шанс, что ей передана записка!
Тут Ткаченко заметил в руках Поволоцкого злополучную простыню и резко, в один хищный прыжок дотянувшись до поэта и отскочив обратно, выхватил ее. Уперся носом в текст, нахмурился, поднял суровый взгляд на Свету.
– Вижу, что уже получили, – сказал он наконец как бы и ей, и не ей. – А кто принес?
– Подбросили ко мне в открытое окно, – ввернул умница Поволоцкий, к счастью, догадавшийся, какую инстанцию представляет новоявленный гость и не собиравшийся откровенничать.
– И что здесь написано? – не унимался Игнат Павлович.
Морской, Поволоцкий и Света синхронно пожали плечами.
– Ладно, – по-деловому махнул рукой Ткаченко, – буду краток. По Николаю есть две новости – плохая и хорошая. Во-первых, вызванная мною комиссия специалистов провела допрос с осмотром и подтвердила мои опасения, что у Горленко сотрясение мозга, а также отравление неизвестными веществами, способными замедлять реакции, притуплять мозговую деятельность и вызывать галлюцинации. Николай однозначно болен.
– О нет! – сдавленно вскрикнула Света, закрывая лицо руками.
– Спокойно! – цыкнул Игнат Павлович. – Это, как раз, хорошая новость. Потому что на лечение, дообследование и подготовку к даче показаний его вот-вот перевезут не куда-нибудь, а в отделение судебно-психиатрической экспертизы. Да-да, в нашу знаменитую психушку, прямиком в тюремный стационар, которым руководит небезызвестный вам судебный психиатр и корифей науки – Яков Киров. – Самодовольно хмыкнув, Ткаченко прервал сам себя витиеватым предупреждением: – Но только чтобы я не слышал ни о каких вольностях! Как бы вы там, Морской, с Кировым ни дружили, я не желаю знать ни о каких нарушениях, типа свиданий с арестованным посторонних лиц или улучшений бытовых условий.