Морской замолчал. Немного для эффекта, немного – чтобы подобрать слова.
– Я вас за эти театральные паузы убить готова! Вернее тебя! – требовала продолжение рассказа Галочка. – Понятно же, что я не знаю, что за воспоминания. Понятно же, что очень хочу знать!
– Так вот, – продолжил довольный Морской, – Велимир Владимирович был совершенно безбытен – вечный странник, не имеющий ничего общего с реальным миром. И вот в 1919 году в его судьбу, как в судьбу самого видного поэта-футуриста и во многом своего наставника, решил крепко вмешаться Маяковский. Итог превзошел все ожидания – Хлебникову дали московскую прописку и, главное, договор с издательством на оплачиваемый выпуск книги. Автору необходимо было только поприсутствовать при обсуждении, подписать пару бумажек и получить деньги. Но нет! Накануне дня получения денег Маяковский встретил Хлебникова на Театральной площади с чемоданчиком. «Куда вы?» – спросил Маяковский. «На юг, весна!..» – ответил Хлебников и уехал. На крыше вагона в Харьков. Его всегда к нам тянуло.
– Нетрудно догадаться, почему. Вы… ты сами говорил, он был влюблен…
– Да. Поочередно в каждую из пяти сестер Синяковых. Но в них и невозможно было не влюбиться. Достаточно сказать, что за одной ухаживал в Москве тот самый Пастернак, на другой женился Асеев, третья стала музой Бурлюка, четвертая – возлюбленной Петникова. Не говоря уже о том, что одна из Синяковых – выдающийся живописец, чьи работы высоко ценит сам Василий Ермилов. Если мы сделаем небольшой крючок, – Морской уже забыл и о тяжелом мешке, и о позднем времени, – посмотрим дом, в котором жили до революции сестры Синяковы. Сейчас, конечно, сильно не до того, но вскоре, я уверен, на нем будет табличка «Здесь родился футуризм».
– И Хлебников тоже часто бывал в этом доме? – через время спросила запыхавшаяся Галина, с некоторым недоумением рассматривая добротную одноэтажную усадьбу с высокими окнами, по старинке украшенными резными наличниками. Основная часть дома и двор были отделены от переулка запертыми железными воротами, поэтому разглядеть что-то еще, кроме выходящих на улицу шести одинаковых окон, было сложно. Морской, совсем забывший о воротах, немного пожалел, что потащил девушку в такую даль из-за обычной стены.
– Бывал, конечно, – тем не менее ответил он. – Хотя чаще все же гостил у сестер на даче. Но я с ним познакомился не там, а много позже, уже на Чернышевской, – они продолжили свой путь. – Когда Красная армия в декабре 1919 года вновь вошла в Харьков, Хлебников понял, что может больше не прятаться от призыва в армию беляков и захотел выписаться из психиатрической клиники, где благодаря расположению и вниманию лечащего врача провел относительно спокойные и очень плодотворные последние полгода. Увы, не тут-то было! По закону пациентов можно выписать только кому-то на руки, а все знакомые Велимира Владимировича разъехались за время сложных военных перипетий.
– Ужас какой! И что, он так и остался в больнице? – Галочка резко остановилась, то ли желая немедленно отправиться спасать Хлебникова, то ли снова затосковав по оставленному в палате дедушке.
– К счастью, вместе с нашими в город приехал следователь Реввоентрибунала Александр Андриевский. Он увлекался футуристами, знал, кто такой Хлебников, и имел все необходимые документы, чтобы забрать с собой любого человека из любой инстанции. Поселил он Велимира Владимировича туда же, где жил сам, – весь второй этаж дома на Чернышевской, 16 занимала коммуна левых художников. Хлебников поначалу смущался, просил, чтобы ему выделили одну комнату вместо предлагаемых двух, вел себя очень настороженно и тихо. Потом обжился, стал более открыт. Я был там в гостях уже после отбытия Андриевского из города. К тому времени Велимир Владимирович перебрался во флигель с более привычной ему аскетичной обстановкой. Металлическая кровать и табурет – все, что нужно было гению для комфорта. Меня это тогда поразило. Как и то, что знаменитый поэт зарабатывает на жизнь починкой обуви.
– Безбытен, но, однако же, умел мастерить и работать руками! – удивилась Галочка.
– Редкое сочетание, согласен. Я знаю хорошо устроенных людей, которые и гвоздь-то в стену не вобьют, – кивнул Морской, а про себя добавил: «Не только знаю, но и сам вообще такой же». И вслух, вдруг, сам себе удивляясь, добавил: – Я и сам к ним отношусь.
– Не наговаривай! – улыбнулась Галя. – Я же была у тебя дома. Как бы там все было так практично и так ладно?
– Друзья, подруги, многочисленные жены! – частично цитируя Ларису, объяснился Морской и вместе с Галей звонко рассмеялся. Он неожиданно отметил, что подобной легкости и понимания давно уже ни с кем не возникало. А если вспомнить еще и об удивительной доброжелательности, исходящей от этой забавной барышни, то можно было бы только пожалеть, что раньше Морской считал общение с юным поколением неинтересным.