После сна, в котором Николаю казалось, что он дома, проснуться здесь было особенно неприятно. Но если отбросить обиду на мирозданье (зачем, будто в насмешку, подбрасывает такие обнадеживающие сны, скотина?), то данное место нравилось Коле значительно больше всех, в которых ему довелось побывать за последние дни. Мирозданье, кстати, продолжало издеваться, потому что перестук трамваев не прекращался, и голос Светы по-прежнему звучал совсем близко. Или… может… Стоп! Окно! Коля приник к стеклу и увидел жену совсем рядом, прямо рядом, буквально за переливающимся всеми цветами радуги кустом отцветшей бузины. Взлохмаченная. Немного осунувшаяся, но все равно светящаяся изнутри и самая родная, она стояла перед с наслаждением потягивающим папиросу Яковом Кировым и вполголоса говорила что-то, глядя прямо перед собой. «Яков! Вот это повезло. Да ведь это, возможно, его отделение!» – узнав друга Морского и своего хорошего приятеля, Коля преисполнился оптимизма. Он ухитрился влезть на подоконник и, распластавшись по прутьям решетки, потянулся ухом поближе к форточке.
– Яков Иванович, миленький, вам же и самому будет лучше, если выполните мою просьбу, – твердила Света. – Без свидания с ним я все равно не уйду. Скандалить буду, ругаться, кричать, плакать. Да, вы уже говорили, что у вас для таких случаев уколы специальные успокоительные имеются, но вы же не растратчик какой-то там, не станете переводить народное советское имущество на случайных людей. Ну я вас прошу! Ну не заставляйте меня переходить к крайним мерам! Я сейчас на все готова. Жалобу могу написать. На то, например, что вы с Двойрой венчались в синагоге и всякий раз, когда нетрезвы, всем вокруг твердите, как вам стыдно.
Как ни старался Яков сохранить невозмутимость, но тут аж поперхнулся, бедняга.
– Это где же вы набрались такой дезинформации? – одновременно пытаясь и сделать затяжку, и восстановить дыхание, прохрипел он.
– Слухами земля полнится, – как ни в чем не бывало, ответила Света. – Может, конечно, я что-то не так услышала. Но, знаете ли, сигнализировать о подозрениях у нас никто не запрещал…
Коле стало немного стыдно за жену, но Яков, к счастью, уже взял себя в руки и, кажется, даже не обиделся.
– О том, что речь идет о совсем другой истории, знаете и вы, и я, и те, кому вы собрались сигнализировать, – усмехнулся Киров. – И вам вообще-то должно быть совестно, что вспоминаете это сейчас. Не боитесь, что я обижусь на шантаж и немедленно выдворю вас за территорию учреждения?
– Боюсь, – честно сказала Света. – Но я уже и не знаю, что придумать! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пустите меня к нему! Я на все готова!
– Полы мыть умеете? – внезапно поинтересовался Яков.
– Не то слово! – с готовностью выпалила Света.
– Впрочем, это не самое сложное. Есть еще ряд неприятных обязанностей, – Яков на миг задумался, а потом спросил: – К медицине какое-нибудь отношение имеете?
– Я? – На мгновение Света явно растерялась, но тут же снова пришла в себя. – Самое непосредственное. Вот! – она достала и предъявила какую-то бумагу. – Я на больничном!
– Да уж, – вздохнул Яков. – Тесные связи с медициной – налицо… У нас, если честно, санитарок не хватает. Должность, правда, обещана моей супругой кому-то из родственниц знакомых медсестер. В качестве благодарности за присмотр за Воскресенским, как я понимаю. Но ничего, бюрократические формальности неделю еще точно будут утрясаться. На это время я могу принять вашу добровольную помощь. Пойдете санитаркой в отделение?
И вот, вскоре Света уже была рядом. Коля не верил – то тер глаза, опасаясь снова проснуться и узнать, что ничего такого не происходит, то хватал жену за руки, проверяя, уж не видение ли она, то пробовал на вкус катящиеся градом из ее глаз слезы, с чего-то взяв, что по степени солености сможет определить степень реальности происходящего.
– Тебя что, били? Я тебя выхожу! – шептала Света, холодными кончиками пальцев ощупывая опухшее Колино лицо. – Все это ничего, все это ерунда.
– Конечно ерунда! – вторил Коля. – Я зеркала уже сто лет не видел, так что даже не пойму, чего ты так переполошилась. И, между прочим, никто меня не бил. Скорее я их. Да и то не слишком.
Тут его понесло и он, почему-то не сначала, а с момента, как вчера из «брехаловки» его вызвали в кабинет к следователю, начал рассказывать Свете о своих злоключениях.
– Заводят в кабинет, где раньше мой Ткаченко восседал, но Игната Павловича уже и след простыл. Сидит товарищ в докторском халате и вежливо так говорит: «Встаньте ровно, дотроньтесь кончиком пальца до носа, покажите язык». Цирк какой-то! Но я все делаю, что зря ерепениться. Товарищ говорит: «Все ясно, я так и думал, уведите!» И что ты думаешь? Вместо камеры отправляют снова в шкаф.