Эсперанс, увидев этот ужасный беспорядок, был поражен единственной мыслью, которая могла объяснить это в его глазах.
— Ты дрался с ла Раме? — сказал он. — Где ты его оставил? Где твоя шпага?
— Мы после об этом поговорим, поскорее обними меня. Дай мне один или два пистоля. Прощай! Мне не годится здесь оставаться.
— Говори, ради бога, ты дрался с этим злодеем?
— Нет, об этом нет и речи.
— Стало быть, он тебя прибил?
— Полно, нет. Со мной случилось небольшое несчастье; мы рассуждали вместе…
— Об Анриэтте?
— Совсем нет, об этом нет и речи; мы рассуждали, я уж не знаю — о чем, как вдруг он запутался.
— В чем, боже мой?
— Кажется, в веревке. Он упрям, и я тоже, он тащил к себе, а я к себе, так что лучше мне уйти. Прощай!
— Ты убил его, несчастный!
— Я боюсь. Прощай. Извинись за меня перед этим добрейшим братом Робером; скажи ему, что я терпеть не могу жить…
— Ты меня оставляешь?
— Ты человек взрослый, новобрачная будет служить тебе сиделкой. Обнимемся.
Сказав эти слова, он убежал. Через десять шагов он остановился и воротился сказать:
— Я возвращаюсь к кавалеру де Крильону; я расскажу ему все, и он будет снисходителен.
Через три минуты он перескочил через забор, потом через стену, и уже не был в монастыре.
Эсперанс, оставшись один, спрашивал себя с ужасом, что остается ему делать; он хотел идти к брату Роберу, рассказать ему все, все объяснить, как вдруг пришла Габриэль и вскрикнула при виде расстройства, которое она приметила в чертах молодого человека.
— Я уверена, — вскричала она, — что разговор с мадемуазель д’Антраг сделал вам больше вреда, чем пользы!
— Думаю, что так, — отвечал Эсперанс, на которого звук этого нежного голоса и веселость этого кроткого взгляда произвели действие музыки после грозы, лунного луча после молнии.
— Мне хотелось бы быть настолько вашим другом, — сказала Габриэль, — чтобы узнать, что она вам говорила с такою колкостью. Вы оба были очень бледны.
— Я всегда бледен.
— Да, но она? Я чувствую, что мое любопытство вас стесняет, извините меня.
— О! — отвечал Эсперанс, с признательностью сжимая тонкие пальцы, которые сжимали его руки. — Вы не любопытны и нисколько меня не стесняете; ваши глаза так ясны; в них отражается такая чистая душа, что я боюсь запачкать этот чудный кристалл моими черными горестями.
— Вашими горестями? Эта женщина заставляет вас страдать?
— Она заставляла меня страдать, но теперь это кончено.
— Уходя, она как будто угрожала вам. Я виновата: я делала вид, будто слушаю ее мать, но я слушала ее. Она вам сказала: «Берегитесь!»
— Это правда.
— Ну, я испугалась за вас и обещала себе, как только помирюсь с моим отцом, я возвращусь к вам, чтобы вы меня успокоили.
— Благодарю вас.
— Ведь мы друзья, не правда ли? Вы оказали мне услугу…
— Такую большую услугу, — сказал Эсперанс, улыбаясь, — что она должна навсегда приобрести мне вашу признательность. Несмотря на клятву, которую я дал себе: никогда не улыбаться на любезность женщины, ваше предложение меня прельщает, признаюсь, и я решаюсь на последнее испытание. Я принимаю. Вся моя душа летит навстречу к вашей дружбе.
— Это решено, вы всегда будете говорить мне правду, вы будете подавать мне советы. Когда я буду страдать, вы будете меня утешать.
— Увы! — печально сказал Эсперанс. — Вам, может быть, очень понадобятся мои утешения.
— Отчего? — с испугом спросила Габриэль.
— Потому что… потому что вы вступили на одну дорогу с той женщиной, о которой мы говорим, потому что вы для нее препятствие, а все, что ее стесняет…
— Ну?
— Она топчет ногами, не удостаивая сказать, как мне: «Берегитесь»!
— О, вы будете меня защищать!
— Меня не будет с вами; я должен сегодня же оставить этот дом.
— Вы? — сказала Габриэль, бледнея, потому что ее сердце уже привыкло к этой однодневной дружбе.
— Я должен ехать туда, куда едет мой друг, — сказал Эсперанс, чтобы не испугать женщину своими ужасными признаниями.
— Но разве месье Понти уезжает?
— Он уехал.
— Ах, боже мой! — прошептала Габриэль. — Во всяком случае мы увидимся.
— Я не буду там, где будете вы. Вы будете блистать, вы будете царствовать; блеск, ожидающий вас, ослепил бы мои глаза.
Она, краснея, потупила голову.
— Как, — сказала она голосом слабым и гармоническим, как отдаленное пение, — эта чудная дружба, сейчас обещанная, уже умерла? О, она, стало быть, еще не родилась!