— Предоставьте действовать мне, — отвечал он тем же тоном.
В эту минуту на углу набережной показался осужденный, окруженный валлонскими и испанскими стражами. Это был мирный гражданин, бледный, заплаканный, с честным лицом, расстроенным отчаянием. При виде виселицы он сложил руки и начал так жалобно стонать, призывая жену и детей, что трепет сострадания пробежал по толпе.
— Прискорбно смотреть, — сказал Бриссак, отвернувшись, как будто это зрелище было свыше его сил.
В это время толпа приблизилась к Бриссаку и окружила его лошадь.
— Не правда ли, что сердце раздирается? — сказал ему один гражданин. — Смотреть, как вешают невинного человека!
— Невинного? — закричал герцог Фериа, побледнев от гнева. — Кто это сказал?
— Я, — отвечал тот человек, который говорил, — я, Ланглоа, эшевен этого города.
— Ланглоа! Ланглоа! — повторяла толпа, собравшись около своего эшевена, спокойствие и холодность которого перед бешеным испанцем показывали благородство и значение, которое народ всегда примечает в минуты кризиса.
— Невинный? — повторил герцог. — Человек, раздававший обещания Беарнца!
— Какие обещания? — спросил Бриссак добродушно. — Мало, однако, разъяснить это дело.
Герцог поспешно вынул из рукава напечатанное письмо, которое передал Бриссаку, говоря:
— Смотрите!
Граф, окруженный бесчисленной толпой, тишина которой была так глубока, что у подножия виселицы слышались стенания осужденного, которому палач дал отсрочку для молитвы, Бриссак, говорим мы, развернул письмо и прочел внятным и громким голосом: «Его величество, желая удержать всех своих подданных в дружбе и согласии, хочет, чтобы все прошлое было забыто…»
— Довольно, довольно! — перебил герцог, скрежеща зубами.
— Должен же я узнать, — продолжал Бриссак, каждое слово которого толпа с жадностью слушала.
Он продолжал:
— «Забыто… Запрещает всем своим прокурорам и другим офицерам делать розыски даже относительно тех, которых называют “Шестнадцатью”».
— Как, — прошептал народ, — он прощает даже «Шестнадцати»!
— Ради бога, граф, — сказала герцогиня, — перестаньте!
— Позвольте же мне, — возразил Бриссак, который докончил чтение. — «Его величество словом и честью короля обещает жить и умереть в католической религии и сохранить всем своим подданным их привилегии, звания, достоинства и места. Генрих».
Конец этого чтения возбудил энтузиазм в народе.
— Если бы это была правда! — закричало сто голосов.
— Действительно, эта записка может повредить Лиге, — сказал Бриссак.
— Вы сознаетесь в этом немножко поздно, — возразил герцог. — Я говорю, что надо повесить негодяя, который хотел это распространить.
Он сделал знак палачу схватить жертву. Эшевен Ланглоа схватил за узду лошадь Бриссака и закричал:
— Стало быть, надо всех нас повесить!
— Зачем? — спросил Бриссак.
— Затем, что у нас у всех есть такие письма.
— Как? — закричали герцог и герцогиня.
— Вот, посмотрите!.. — сказали эшевены, вынимая из кармана такие письма и поднимая их в воздух.
— Вот! Вот! Вот! — закричала толпа, показывая такие же письма.
— Это правда, у них у всех есть, — спокойно сказал Бриссак. — Я не знаю, нет ли и у меня в кармане.
Герцог Фериа чуть не упал в обморок от ярости.
— Тем более причины, — прошептал он.
— Нет! Нет! — сказал Ланглоа. — Этот бедный человек, которого хотят повесить, был на улице, как и я, как мы все, когда раздавали эти письма; и мне, и всем моим товарищам раздавали эти письма.
— Да, да! — закричали тысячи голосов.
— Стало быть, он не виноват, — продолжал эшевен, — или виноваты все мы. Пусть же нас повесят вместе с ним.
— Понадобится слишком много виселиц, — сказал Бриссак, который, подъехав к герцогу, шепнул ему на ухо: — Оставим этого человека, или его отнимут у нас.
— Черт побери! — пробормотал испанец, опьянев от бешенства.
— Отпустите этого человека! — закричал Бриссак, голос которого был заглушен возгласами толпы.
— Очень вам было нужно читать вслух это письмо, — сказал испанец.
— Почему же? Ведь все читали его про себя. Послушайте, вы напрасно идете наперекор парижанам. Посмотрите-ка, вот они ведут этого человека к его жене. Ведь тут двадцать тысяч рук, милостивый государь!
Герцог, не отвечая ему, обернулся к герцогине и сказал ей:
— Все это очень странно; поговорим об этом, если вам угодно.
Оба начали шепотом оживленный разговор, который не обещал ничего хорошего Бриссаку. Эшевен Ланглоа взял его за руку и сказал: