— Вы дулись? — вскричал кто-то.
— Месье де Лианкур удалился в свои погреба — извините, в земли! — вскричал Понти.
— Но зачем же он дулся? — спросил один любопытный.
— Это семейные дела, — сказал Эсперанс, который дрожал, чтобы не было произнесено имя Габриэль.
— Я последовал совету преподобного приора, — продолжал горбун, — и вчера вечером, как только освободился, я приехал в Лувр приветствовать короля. Его величество принял меня милостиво, улыбнулся мне и, вместо того чтоб отпустить меня в Буживаль, удостоил удержать во дворце между вами, где я провел очаровательную ночь, уж наверняка такую, какую не провел король.
Лукавая улыбка скользнула на губах ла Варенна, который разговаривал в амбразуре с капиталистом Заметом.
— Вот король захватывает этого несчастного кротостью, — шепнул Понти Эсперансу, — это гораздо опаснее.
— К счастью для него, — отвечал Эсперанс с принужденным смехом, — что его жена еще не въехала, как король, в Париж.
Только что он кончил, как гвардейский капитан позвал Понти по службе. Разговор, таким образом, был прерван к большому удовольствию Эсперанса, которого он огорчал. Понти вышел, но через несколько минут воротился и позвал Эсперанса, который поспешил подойти к нему.
— Что такое? — спросил молодой человек.
— Мне оказана большая милость; я должен по приказанию короля провожать кого-то в деревню.
— Пленника?
— Вероятно. Будет очень скучно. Хочешь ехать со мной? По крайней мере, мы поговорим.
— Охотно.
— Я велю оседлать твою лошадь вместе с моей; жди меня вон в той аллее возле реки. Я приведу наших обеих лошадей; не заботься ни о чем.
— Хорошо, — сказал Эсперанс.
Он пошел к назначенному месту. Начинало рассветать. Вчерашний дождь перестал, свежий ветерок волновал реку и таинственно шелестел деревьями, наклонявшимися над водой.
Из дворца выехали носилки, закрытые большими занавесками; два белых лошака тихо везли их по песку.
«Это пленник, к которому имеют внимание», — подумал Эсперанс, когда носилки проехали мимо него.
Занавески заволновались от ветра, и из них вышел душистый запах, ударивший в голову Эсперанса, как внезапное воспоминание.
— Поезжайте по дороге к Буживалю, — сказал кучеру женский голос, заставивший вздрогнуть молодого человека.
В ту же минуту занавеска раскрылась, и любопытная головка выглянула из носилок.
— Грациенна! — вскричал Эсперанс.
— Месье Эсперанс! — прошептала молодая девушка, которая в своем необдуманном удивлении оставила занавески открытыми.
Напротив нее сидела Габриэль, которая при имени Эсперанса закрыла руками свое вспыхнувшее лицо. Молодой человек побледнел и прислонился к дереву, как будто земля исчезла под его ногами. Черное покрывало закрыло от глаз его всю вселенную. Он не слыхал, как подбежал к нему Понти с обеими лошадьми.
— Поедем! — весело сказал гвардеец. — Какое прекрасное утро! После такой чудной ночи мы сделаем очаровательную прогулку. Ну, ты еще не садишься?
— Я не гвардеец короля, — отвечал Эсперанс мрачным голосом, — исполняй один твою службу. Прощай!
Он убежал с раздирающимся сердцем, между тем как носилки двинулись в путь. Занавески, опустившись, заглушили вздох, болезненный, как рыдание.
— Какой каприз пришел в голову Эсперансу? — спрашивал себя Понти, принужденный следовать за носилками. Габриэль сдержала свое слово, данное королю.
Глава 36
ПО ПОВОДУ ЦАРАПИНЫ
Прошло десять месяцев после взятия Парижа; год кончался. Декабрь рассыпал по окрестностям свои черные туманы, свои глубокие снега. Давно уже зима не свирепствовала во Франции с такой суровостью.
Все улыбалось королю. Каждое его желание исполнялось. У него родился сын от мадам де Лианкур, и этого ребенка, родившегося среди побед, собирались крестить в церкви Парижской Богоматери, как только воротится король из Пикардии, где он сражался с де Майенном.
Это известие, быстро распространившееся, повсюду принималось с комментариями, и для всякого, кому известно французское остроумие, легко понять, что оно занимало народ больше, чем холод, голод и война.
Мы не можем сказать, этот ли предмет разговора выбрали два странных человека, которые ехали в декабре к воротам Мелена. Оба были закутаны в большие полосатые плащи, похожие на арабские бурнусы; они ехали рядом по снегу, произнося проклятия на итальянском языке басом и сопрано.