Бас выходил из широкой и могучей груди. Лошадь была маленькая, но всадник великолепный, судя по черным глазам и черной бороде, которых складки плаща не всегда закрывали от холодного ветра.
Сопрано была маленькая женщина, то с меланхолическим, то жгучим, как молния, взглядом. Она дрожала на своем лошаке, думая только о том, как бы защититься от ветра, и ругая то своего спутника, то скользкую дорогу, то эту отвратительную страну, то противные меленские ворота, которых все еще было не видать.
Наконец доехали до этих ворот. Надо сказать, что дорога сделалась не так пуста по мере приближения к городу. Несколько путешественников проехали мимо итальянца, другие остались позади, и все находили странной наружность этих иностранцев. Они также находили странными этих любопытных и насмешливых французов и, вероятно, говорили себе это на своем языке, а если и не говорили, то глаза молодой женщины и ее ироническая улыбка были довольно красноречивы.
У ворот была караульня солдат и сборщик пошлин, который рассматривал приезжих с большим вниманием, чем бы следовало. Наружность иностранцев поразила этого человека, он остановил их.
— Как вы торопитесь! — сказал он. — Надо осмотреть ваши чемоданы.
По его знаку несколько солдат взяли за узду лошадь и лошака.
— Siamo forestieri! — закричала молодая женщина с нетерпением.
— О, о! Испанцы! — сказал сборщик, принявший за испанский этот чистый итальянский язык.
— Испанцы! — повторили вокруг него солдаты, которых привычка к войне дурно расположила к их врагам.
Осмотрели чемоданы, в которых ничего не оказалось подозрительного. Собралась большая толпа. Мнимые испанцы рассуждали между собой с живостью и не могли сказать и двух слов по-французски, чтобы отвечать на вопросы сборщика.
Между тем женщина, которая была более раздражительна, совсем открыла свое лицо, которое было правильно, тонко и запечатлено южным типом. Лукавые глаза, подвижная физиономия, игра губ, показывавших два ряда великолепных зубов, не удовлетворили сборщика, который повторил еще упорнее:
— Испанцы! Испанцы! Ваши бумаги!
Поза спутника дамы была во все время этой сцены чрезвычайно спокойна, невозмутима. Он не давал себе труда пошевелиться. Было ли это действием страха? Часто трусы или люди с неспокойной совестью пользовались неподвижностью как ресурсом. Или он не понимал то, что происходило? Но пока он оставался закутанным в свой плащ и точно жил только одними глазами, зрачки которых быстро переходили от одного присутствующего к другому. Вдруг сборщик тихо заговорил с начальником солдат, а тот закричал:
— Да, это правда! Он закрывал свой глаз.
— Откройте ваш глаз, — сказал сборщик итальянцу, который не понимал.
— Он притворяется, будто не понимает, — шептали присутствующие.
— Ваш глаз, ваш глаз! — повторяло двадцать нетерпеливых голосов.
Растерявшийся итальянец смотрел на свою спутницу и не шевелился. Начальник поста вдруг сдернул плащ, закрывавший голову незнакомца. Он был красив, имел довольно гордое выражение, несмотря на некоторую пошлость, которая не исключает красоту в низших классах восточных пород.
— Его глаз налит кровью, — закричал сборщик, — это он!
— Это он! — повторили присутствующие, которые знали эту тайну.
— Это он! Это он! — закричало сто голосов, не понимавших, в чем дело.
В самом деле, правый глаз итальянца имел под веком красную полосу, доходившую до виска. Солдаты бросились на этого человека, стащили его с его маленькой лошади, и по примеру солдат множество зрителей начали теребить и колотить несчастного, ни имени, ни преступления которого они не знали. Видя это, его молодая спутница начала жалобно и пронзительно кричать.
— Не бейте его, — говорили солдаты, — мы его изжарим.
— Нет, нет, — говорил сборщик, — он должен признаться, кто его сообщники.
— А, злодей испанец! — кричал один.
— А, негодный убийца! — ревел другой.
— О, povero Concini! — стонала маленькая женщина, храбро заступаясь ногтями за своего несчастного спутника.
Но мало-помалу ее самое увлекли к каморке сборщика, которая скоро должна была превратиться для обоих в комнату пытки.
Между тем высокий, белокурый молодой человек на прекрасной турецкой лошади и в сопровождении лакея на такой же прекрасной лошади, как и он, подъехал к Меленским воротам; когда он увидал эту сцену, предвещавшую трагическую развязку, когда услыхал крики молодой женщины, он ударил по плечу солдата, тащившего несчастную, которая цеплялась за руку своего товарища.