— Но, говорят, от первого брака у него было одиннадцать человек детей.
— Тем более причины — сказал судья, чтобы у него их больше не было.
Эсперанс, несмотря на сжатие сердца, не мог удержаться от улыбки при этой шутке.
— Это, однако, правда, — сказал Крильон, — над этим столько смеялись здесь, что я удивляюсь, как я могу еще смеяться. Надеюсь, что я сообщаю вам известия, способные вас развеселить.
— Конечно, — пролепетал молодой человек, сжимая руки, — но, несмотря на всю эту веселость, я вижу несчастного короля и женщину, достойную сожаления.
— О! Король неспособен долго огорчаться, и, если верить придворным слухам, он уже принимает свои меры.
— Чтобы отослать мадам де Лианкур?
— Не называйте ее так. Она маркиза де Монсо после рождения маленького Сезара, чудного ребенка. Ну, я не говорю, чтобы король хотел ее отослать, он любит ее страстно, но развлекается немножко и тут и там. Однако маркиза очень хороша. Ах, как она хороша! Никогда не была она прекраснее!
— Поговорим немножко об этом милом Понти, — с живостью перебил Эсперанс. — Он забыл меня?
— О нет!.. Но с тех пор как вы уехали, негодяй принялся за свои привычки. Он много был на войне, это извинение, потому что с королем война мало кормит солдат. Нет воды для питья.
— Только бы было вино, — сказал Эсперанс.
— О! Понти всегда его находит. Он нашел его и в Артоа. Право, вам следует вступить в гвардейцы, вы сделаете из Понти совершеннейшего субъекта. Он вас любит, он вас боится. Вступите в гвардейцы.
— Пожалуйста, не настаивайте, — кротко сказал Эсперанс, — я решился безвозвратно. Все, что вы мне сказали, удивило меня. Я не люблю двор, я не люблю свет, я имею только одно желание…
— Опять плакать?
— О нет! Это кончено, — весело сказал Эсперанс, — я хочу охотиться в странах очень отдаленных, в странах совершенно новых. Я жду, чтобы Понти воротился. Скоро он воротится?
— Вместе с королем сегодня утром, к десяти часам, к крестинам.
— Очень хорошо. Я обниму друга Понти и тотчас же отправлюсь в путь.
— Мы увидим! — вскричал кавалер. — Что вы отказываетесь от моих денег, еще пусть так, что вы отказываетесь поступить в гвардейцы, принять должность при дворе, еще пусть так, но чтобы вы воротились в изгнание, я это запрещаю вам!
— Кавалер!
— Запрещаю, — сказал Крильон, раздавив сапогом головню, от которой полетели мириады искр, — ваша мать поручила вас мне.
— Однако, если я несчастен…
— Будьте несчастны возле меня. Вы не были плаксой, когда я с вами познакомился, а теперь вы льете воду, как нимфы с превращениями… нет, я укреплю вам фибры.
— Обратите внимание, что я страдал.
— Вы получили удар ножом, это правда; а я получил больше шестидесяти ударов, не считая пуль и мелкой дроби; вы лишились трех литров крови, а я лишился целого бочонка — и смеюсь! Я буду танцевать на крестинах маленького Сезара; мы будем вместе танцевать.
Эсперанс страшно побледнел. К счастью, его лакей, постучавшись в дверь комнаты, робко просунул голову и руку с письмом.
— Это от кого? — закричал кавалер.
— От человека, который справлялся, приехал ли месье Эсперанс, — отвечал лакей.
Эсперанс взял записку, из которой выпал ключ, как только он ее распечатал.
— Это приглашение на бал? — спросил Крильон, увидев изумление на лице молодого человека.
— Это еще страннее, — сказал Эсперанс.
— С вами всегда случается что-нибудь новое, любезный друг, но хорошо ли, по крайней мере, это новое?
— Судите сами.
Крильон прочел вслух:
— «Монсеньор…»
— Только один человек называет меня таким образом, — поспешил сказать Эсперанс, — тот старик, о котором мы говорили.
— Тот, который выплачивает вам двадцать тысяч экю в год; посмотрим его слог. «Монсеньор, так как вы в Париже, самом лучшем местопребывании для такого человека, как вы, я думаю, вы скоро поселитесь в доме, купленном вами на улице Серизе…»
— Вы купили дом? — с удивлением спросил Крильон.
— Кажется, — отвечал Эсперанс, — но продолжайте.
— «…на улице Серизе, на деньги, сбереженные вами в три последние месяца. Надеюсь, что вы сочтете этот дом достойным вас и удостоите одобрить распоряжения, сделанные мной. Вы найдете в шкатулке на камине в вашей спальной документы на владение и другие ключи, положенные туда вашим верным слугой Джульермо».
Кончив читать, Крильон выронил письмо. Эсперанс и он переглянулись.
— Это уж чересчур, — сказал наконец Крильон, — этому верите?