— А! — сказал Эсперанс. — Это Понти!
Он выбежал из кабинета обнять своего друга, который, приметив его, швырнул свою шляпу в воздух.
— Ты, стало быть, принц, — сказал Понти. — Обнимемся же еще раз.
— Откуда ты?
— Отовсюду.
— Как отовсюду?
— Да, я видел комнаты, коридоры, конюшни, сад, погреб.
— Как, ты уже…
— Крильон отправил меня сейчас после церемонии; я прихожу сюда, мне отвечают, что ты предаешься размышлениям; я прогуливаюсь, ожидая тебя. Я вижу, вижу… о друг мой! Лувр ничтожен в сравнении с твоим замком.
— Скажи: с нашим замком, потому что и ты будешь иметь свою долю.
— В самом деле?
— Ты был для меня добрым другом, я буду для тебя лучшим другом.
— У меня будут лошади?
— Конечно.
— Одна из этих комнат?
— Выбирай.
— И немножко денег?
— Бери.
Понти бросился на шею Эсперансу.
— Ты настоящий вельможа, — сказал он, — а обедать мы будем?
— Сядем за стол, если ты хочешь.
— Кушанье подано, — сказал метрдотель Эсперансу.
— Пойдем, Понти.
— А ты мне расскажи про это путешествие, в котором ты разбогател. Должно быть, по наследству?
— Да, по наследству…
— Я так и думал. Красавица Антраг обкусает себе губы, что лишилась богатого жениха.
— Кстати, что с ней сделалось?
— Она расставляет сети, чтобы захватить славную добычу.
— Напрасный труд, не так ли?
— Э! э! Если бы ты видел, какие глазки она строила королю во время крестин — просто срам.
— Ты видел крестины?
— Я стоял на карауле перед купелью. Ребенок толст, как баран. Кстати, ты получишь конфеты с крестин.
— Ты сошел с ума!
— Ведь мать ребенка — наша приятельница. Маркиза де Монсо не может заставить нас забыть нашу очаровательную Габриэль в женевьевском монастыре.
— Молчи, молчи!
— Презирай, сколько хочешь, а я хочу конфет и получу их, хотя бы мне пришлось обратиться к де Лианкуру.
Эсперанс расхохотался. Понти, смеясь, ел превосходный обед.
— Развесели меня, — сказал Эсперанс, — у меня сердце болит.
— Полно! Со всеми этими сокровищами, с этим вином!
— Я не пью, а столько сокровищ не служат ни к чему одинокому человеку.
— Нас двое; если ты хочешь, чтобы нас было трое, тебе стоит только сказать. Милый мой, я видел сегодня весь двор; есть женщины чудные, такие женщины, видишь, что станешь грезить наяву. На всех этих женщинах ты можешь жениться, если захочешь.
— На всех?
— Выбери. О, какие веселости! какие пиры! какие прогулки! Друг мой, у тебя удивительные лошади.
— В самом деле?
— Женщины обожают лошадей; покажи скорее твоих лошадей женщинам. С таким лицом, как твое, я не дал бы вздохнуть свободно ни одной; я хотел бы, чтобы куча их дралась каждый день у моей двери. Время от времени приглашай мужчин в честь вина, иллюминуй дом, давай балы, маскарады. Ах, боги! Если бы я был на твоем месте, Эсперанс, в моем доме было бы так весело, что завтра же прекрасная Габриэль оставила бы для меня французского короля.
Эсперанс встал, бледнея.
— Молчи, — сказал он мрачным голосом, — ты пьян.
Изумленный Понти выронил рюмку.
— Да, — сказал Эсперанс, — вы слишком много пили, Понти, это ваш недостаток; когда голова отуманена, говоришь вкось и вкривь. Неприлично королевскому гвардейцу говорить непочтительно о своем короле и об особах, дорогих ему. Здесь есть слуги, которые могут вас услышать.
— Это правда, — наивно пролепетал Понти, — но уверяю тебя, что я не пьян.
— Не показывай же виду, будто ты пьян.
— В доказательство, что я хладнокровен, я докончу эту бутылку.
— Нет, пожалуйста! Крильон мне сказал сегодня, чтобы я наблюдал за тобой и не давал тебе пить.
— Э, черт побери!..
— Послушай. Ты мне нужен. Будь рассудителен. Ты знаешь, что у нас есть тайна, ты знаешь, что эта тайна чуть не стоила мне жизни и была причиной смерти одного человека.
— А! — сказал Понти. — Ты говоришь о ла Раме. Он умер, велика беда!
— Все-таки за его душу мы отдадим отчет Богу.
— У него не было души.
— Будь серьезен. Осталась записка, ты знаешь, записка Анриэтты, единственное оружие, которое я сохранил против этой смертельной неприятельницы. Вот уже десять месяцев, как меня затрудняет эта записка. Я не хотел поручить ее тебе, пока ты был в походе, ты мог быть убит, ее нашли бы на твоем теле. Но теперь ты возьми ее, потому что, как только Анриэтта узнает, что я воротился, ее первым старанием будете украсть у меня ее письмо.