Незнакомец не солгал. Действительно, король, когда все думали, что он лег спать, отправился к отелю Замета.
У Генриха сердце билось, как у злодея. Самый нежный и самый неверный из любовников, он распарывал булавкой великое счастье своей жизни. Что-нибудь новое представилось ему, черные глаза после голубых, демон после ангела; он думал, что все спас, когда уносил только свою голову, а сердце оставлял дома.
— Притом, — говорил он себе, — теперь ночь; какой-нибудь куплет между двумя шаловливыми поцелуями, и все погаснет с пламенем свечей Замета. Какой славный человек этот Замет, всегда готов развлекать своего государя! Еще богаче воображением, чем деньгами, он делает веселым мое правление. Все думают, что я в постели, сплю; этот Замет будет меня смешить. Завтра утром, проснувшись в Лувре под моим королевским балдахином, я буду думать, что видел очаровательный сон… а потом как я буду любить мою милую Габриэль!
В таком расположении духа король вошел в дверь, у которой ждал его Замет, шепнувший ему на ухо:
— Она приехала, она одна.
У флорентийца Замета был пир. Танцоры, избранные и немногочисленные, пробовали в большой зале новые танцы. Несколько игроков уселось в углу. Почти все были в масках. Когда король вошел, тоже в маске, никто не пошевелился. Генрих не танцевал, а в карты играл только, для того чтобы выигрывать. Эти два препровождения времени не нравились ему, и он обвел все вокруг унылым взором. Замет приметил это и тотчас вздумал доставить ему третье развлечение.
Замаскированная женщина, закутанная в тонкую драпировку восточного покрывала, сидела в стороне, напротив короля, который уже любовался богатыми контурами ее стана и белизной плеч. Замет неприметным знаком указал этой женщине на короля. Она встала медленно и грациозно. Глаза ее бросали два огненных луча сквозь отверстие маски. Она подошла к королю и, посмотрев ему в лицо пристально, очаровав его, сказала голосом, заглушаемым музыкой:
— Вот, если я не ошибаюсь, скучающий кавалер.
— Это правда, — отвечал король, — но я чувствую, что скука удаляется по мере того, как приближаетесь вы.
— Кавалер, — продолжала незнакомка с легкой иронией, — которому, без сомнения, надоело совершенство.
— Увы! — сказал Генрих. — Разве существует совершенство, о котором вы говорите?
— Не мне отвечать на это.
— Однако вы можете отвечать больше чем кто-нибудь.
— Я имею только одно достоинство, твердо желать то, чего я желаю. Если я беру за руку кого-нибудь, я держу ее твердо; если беру его ум, я оставляю его у себя.
— А его сердце?
— Не будем говорить об этом. Руку можно схватить, ум пленить, а сердце-то где же?
— Сердце, — сказал Генрих, опуская свой пылающий взгляд, — должно находиться под этим бантом из лент, вышитых золотом, которые дрожат на вашем левом боку; атлас волнуется, стало быть, под ним бьется что-нибудь; назовем это сердцем.
Незнакомка, взволнованная этим любовным нападением, потупила голову, и банты ее зашевелились больше прежнего.
— Вы мне бросили вызов, — продолжал король, — вот моя рука. А мой ум вас слушает.
— Я беру вашу руку, — сказала незнакомка с каким-то торжеством. — Но чтобы говорить свободнее, уйдем из этой залы в цветочную галерею, примыкающую к ней. Я, кажется, скажу моему кавалеру много вещей, интересных для него.
— Дай бог, чтобы вы не солгали.
Они вошли в галерею, в которой было очень мало гостей.
— Прежде всего, — перебила эта женщина с взглядом, который заставил трепетать Генриха, — как мне называть этого кавалера? если называть его милостивым государем, он будет смеяться.
— Нет, я смеяться не буду.
— Если я назову его государем, я не осмелюсь говорить откровенно.
— Я узнан, — сказал король, — пусть так. Притом и я вас знаю. Оставим титулы и притворство, под маской должно говорить правду.
— Мне бы следовало броситься к ногам короля и благодарить его за милость, которую он мне дарует.
— Если б мы были одни, я бросился бы к вашим ногам. Только, вместо того чтобы благодарить, я стал бы просить.
— Государь, прежде всего скажите мне, отчего вы меня ненавидели? Кто-нибудь повредил мне в мнении вашего величества?
— Уверяю вас… — сказал король с замешательством.
— О, вы меня ненавидели! Вы отворачивались от меня; эта суровость продолжалась бы еще и теперь, если бы человек, которому я поверила свое горе, если бы месье Замет не рассказал вашему величеству, что ваша несправедливая жестокость убивает меня.
— Я должен был заметить столько прелестей…