— В самом деле, — пролепетала она, — я желала иметь мой гороскоп.
Д’Антраг также удовольствовался этим предлогом.
— Для того чтобы удовлетворить такую невинную прихоть, — сказал он, смотря вокруг с подавленным вздохом, — вы не должны были бояться предупредить вашего отца. Я не лишил бы вас этого гороскопа.
— Это было бы жаль, — сказал Замет, указывая на карты, разложенные хитрой итальянкой, — потому что он предсказывает вашей дочери удивительное счастье.
— Какое?
— Этот господин спрашивает, какое счастье предназначено его дочери? — сказал Замет Элеоноре.
— Корона! — сказала итальянка, бесстрастная, как сивилла.
После этого магического слова она ушла в потаенную дверь; д’Антраг увел дочь, говоря ей шепотом:
— Признайтесь, по крайней мере, что король был здесь и говорил с вами.
— Может быть, король клал корону на мою голову, — возразила Анриэтта с глухим бешенством, с иронией, — но добродетель и семейная мораль ворвались сюда, и корона упала на пол.
— Я тебе объясню, как я был принужден сделать эту огласку, — сказал с отчаянием придворный.
Они исчезли. Между тем Замет бежал отыскивать короля, которого он предполагал застать в саду, ожидающего, пока ему отворят маленькую дверь. Но за этой дверью караулил человек, присутствие которого испугало Замета. Капиталист поспешил воротиться, чтобы расспросить слуг и найти следы Генриха Четвертого.
Король, взволнованный возможностью огласки и совершенно охладевший к такой победе, добежал до самой темной аллеи сада. Он очутился перед разрушенной стеной, пролом которой казался обширным отверстием, ведущим к свободе. Он, сам того не зная, находился у соседа. Едва сделал он шагов двадцать, как был остановлен Эсперансом, который загородил ему дорогу. Король был замаскирован. Эсперанс, видя человека, не отвечавшего на вопросы и старавшегося бежать, спросил, по какому праву к нему входят в маске, как разбойник, и грозил позвать на помощь. Луна вышла из-за облаков и осветила лицо Эсперанса; король вскрикнул от удивления.
— Боже мой! — сказал он. — Мне кажется, я вас знаю. — Он сорвал свою маску.
— Король! — прошептал Эсперанс, остолбенев.
— Да, король, который бежит со всех ног и не хочет, чтобы его видели. Есть у вас безопасный выход?
— Есть, государь, — отвечал Эсперанс, — если бы мне пришлось даже сломать все стены.
— Благодарю. Куда надо идти?
— Пожалуйте за мной.
Они дошли до огромного двора, освещенного лунным сиянием.
— Я только возьму шпагу, — сказал Эсперанс, — и сейчас приду к вашему величеству.
Генрих остановил молодого человека.
— Не следуйте за мной, — сказал он, — ваше уважение заставит меня узнать. Не сохраняйте и таинственности. Прикажите только, чтобы мне отворили дверь. Вот и все.
— Я повинуюсь. Но какая неосторожность! Выходить одному и подвергаться кинжалам… Ах, государь! А люди, которые вас любят!
— О! пусть они не знают моего сегодняшнего сумасбродства, — сказал король, вздыхая, — вот все, чего я желаю.
— Не я буду говорить, — отвечал Эсперанс, поклонившись. Король протянул ему руку с благородной и дружеской улыбкой.
— Благодарю, — сказал он, — и прощайте.
— Отворите ворота! — закричал кучер, возвращавшийся с пустой каретой.
Король быстро прошел двор, стараясь закрыть свое лицо. Ворота отворились, он пролетел их стрелою, но в окно павильона его узнали.
— Это он! — сказала маркиза, сжимая руку своей спутницы, которая вела ее к носилкам. — Грациенна, отец мой справедливо проклял меня, и вот мой бедный ребенок — сирота!
Глава 38
НЕЖНЫЕ И ПРОНЗЕННЫЕ СЕРДЦА
Король благополучно дошел до Лувра и на другой день, после крепкого сна под королевским балдахином, встал, по обыкновению, при свечах, чтобы исполнить свой ежедневный и огромный труд преображения.
Он уже несколько раз спрашивал о Габриэль и маленьком Сезаре. Ответ был, что маркиза, уставшая от вчерашней церемонии, легла рано и спала еще крепко. Генрих потирал себе руки с улыбкой и охотно принялся за работу.
Замет также явился. Король приказал принять его, и капиталист, довольный веселым лицом короля, начал осведомляться о подробностях побега короля. Генрих со своей стороны рассказал о проломе, о счастливой встрече с молодым человеком в саду, об его угождении, об его деликатной сдержанности, когда дежурный доктор, приподняв портьеру, доложил королю, что маркизе, когда она встала, сделалось дурно и что она желает говорить с королем не теряя времени. Генрих встал растревоженный, отпустил Замета и приказал прислать к маркизе Сюлли или Крильона, ожидаемых для утренней работы, как только они придут.