— Вся моя любовь принадлежит вам, Габриэль, — сказал Генрих с сердцем, полным тоски.
— Нет, государь.
— Клянусь вам!..
— Напрасно; король не должен унижать себя до лжи; я, нижайшая слуга вашего величества, одна должна страдать от туч, появившихся на нашем небе. Король поступает по своей воле, по своему вкусу. Его прихоти должны быть священны для всех и для меня первой; я слишком хорошо знаю мои обязанности, для того чтобы осмелиться сделать упрек моему властелину, и Бог мне свидетель, что мой язык не скрывает ничего из того, что происходит в моем сердце.
— Но откуда к вам пришла эта роковая идея?
— Истина — не идея, государь.
— Посмотрим эту истину. По крайней мере, рассмотрим ее оба.
— Если вы делаете мне эту милость, охотно. Вчера, государь, вы ушли к себе рано?
— Ну да… вы видели.
— И легли в постель?
— Немедленно.
— Только вы встали скоро, потому что через час ваше величество вышли из Лувра.
Король был как на иголках.
— Кто это говорит? — спросил он.
— Ваше величество назначили свидание у Замета.
— Маркиза…
— Куда вы отправились… О государь! Не отпирайтесь, умоляю вас!
— Надо все вам сказать. Да, я должен был говорить с Заметом о разных делах.
— У вашего величества сердце золотое, вы удостаиваете еще щадить меня, бедную женщину, и я тем сильнее чувствую горесть, что лишилась этого великодушного сердца.
— Вы ничего не лишились, моя кроткая Габриэль.
— Ваше величество должны были найти у Замета женщину…
— Кто мог сказать?..
— Ваше величество, вместо того чтобы выйти от Замета, вышли украдкой, через соседний дом.
— За мной подсматривают? — вскричал Генрих, обижаясь, что его унизили.
— Избави боже! — прошептала Габриэль. — Но правда ли это?
— Кто вам пересказал?
— О! человек, которому хорошо известно это.
— Только один мог знать…
— Именно этот, — сказала Габриэль, которая ни за что на свете не призналась бы, что подстерегала короля сама.
— Молодой человек, не правда ли? — сказал Генрих с гневом.
— Положим, что так, — перебила Габриэль, желая прекратить объяснения, стеснявшие ее.
— Это гнусная измена, — прошептал король.
— Государь, в измене вы виноваты передо мной, я ее не заслужила. Вы разбили мое сердце, из которого доверие и нежность изливались при одной мысли о вас. Вы не только обманули меня, государь, вы навсегда уничтожили спокойствие моей жизни. Что я говорю? Моя совесть неспокойна.
— Как! — сказал король, вне себя от гнева и горести. — Ваша совесть?
— Да, вы принуждены скрываться, для того чтобы меня обмануть, будто я подстерегаю вас; вы украдкой бежите из Лувра, один, без защиты, по этому мрачному Парижу, где столько ожесточенных врагов хотят вас убить, где столько убийц! Ваша жизнь в опасности, государь, из-за меня, потому что вы принуждены скрываться от моего надзора. Ваша драгоценная жизнь зависит от произвола первого разбойника, который, для того чтобы вырвать кошелек, пронзит сердце короля, это сердце, которым дышит вся Франция.
Говоря эти слова, Габриэль с истинной горестью плакала и рыдала и почти без чувств опрокинулась на подушки кресла.
— Ах, негодный доносчик! — пробормотал король. — Я узнаю даже его выражения, Габриэль, моя жизнь, моя душа, приди в себя. Прости!
Молодая женщина не могла говорить. Король встал на колени, обнял ее, согрел горячими поцелуями ее руки, дрожавшие от лихорадки.
— Ты хочешь, чтобы я умер от сожаления, от стыда, — говорил он, — я обвиняю себя, я прошу у тебя прощения. Глупая гордость увлекла меня. Я сумасброд. Меня все прельщает, умоляющий взгляд, обещающая улыбка. Я жалко тщеславен, я представляю собой молодого человека. О, если бы ты знала глубину моего сердца, если бы ты знала, как я тебя люблю! Есть ли женщина нежнее тебя, веселее, достойнее моей любви? Ты обладаешь ею без раздела, верь мне. Мое воображение, может быть, заблудилось, но я клянусь тебе, что это нежное сердце не было тронуто даже слегка. Габриэль, моя жизнь, приди в себя, выслушай меня!
— О государь! Сколько милостей, но удар слишком глубоко поразил меня.
— Ты забудешь, я сам забыл.
— Рана не залечится.
— Это невозможно. Я даже не был виновен по намерению. Я ушел без цели, стремясь за прихотью, и не могу упрекнуть себя ни в одной дурной мысли против вас.
— Послушайте, государь, другая женщина, а не я, поблагодарила бы вас и сказала, что она вам верит и прощает. Но я слишком правдива, чтобы скрыть от вас мою неутешную горесть.