— Ваше величество, — сказал Крильон, бледный от гнева, — находите мое поручительство негодным?
— Твое поручительство?
— Я ручаюсь, что этот молодой человек также мало изменил вам, как и я, и требую, чтобы его обвинители доказали мне это в глаза…
— Ты будешь доволен, потому что мне это сказала Габриэль, и когда она придет, она повторит тебе.
— Видано ли когда подобное коварство! — вскричал кавалер. — Сейчас она мне говорила, что он не виноват. Право, двор — это логовище лживых и злых людей.
— Вот она! — вскричал король, приподнимая рукой портьеру, чтобы скорее увидеть маркизу, которую лестный говор придворных встретил при входе ее в галерею.
Габриэль, которой волнение удваивало красоту, шла быстро, и на пути ее все перья на шляпах касались земли.
Король не мог удерживаться более. Он протянул ей руки, потом привлек в кабинет с физиономией, где радость обнаруживалась смехом и слезами. Сюлли вышел, подавив вздох. Крильон дал королю наслаждаться видом своего кумира, дал излиться нежным упрекам Генриха, его вздохам, уверениям и обещаниям, потом взял за руку Габриэль и сказал:
— Пока вы счастливы, невинный страдает по вашей вине. Будьте откровенны, маркиза: вы обвинили Эсперанса, вы еще продолжаете уверять в этом?
— Боже мой! — сказала Габриэль. — Я забыла. О! Это извинительно при волнении, в котором я нахожусь, и при всем том, что я имею сказать королю. Но я вспомню.
— Вы мне говорили, — продолжал король, — что вы узнали все от этого молодого человека.
— Я вам сказала, государь, то, что женщина может сказать, когда ей лгут и когда она сама лжет. Дело в том, что меня уведомил письмом о вашем выходе человек, которого я не знаю. Я спряталась на улице Серизе и сама собственными глазами видела, как вы вышли. Я должна обвинить только себя. Я только сегодня узнала, что месье Эсперанс живет на улице Серизе и что ваше величество говорили с ним третьего дня вечером.
— Я вам говорил, государь! — вскричал кавалер, целуя руку Габриэль. — Теперь скажите, что вы сделали с этим бедным мальчиком, честным, невинным и оклеветанным?
— Стыдно сказать, — отвечал король с замешательством, — я велел запереть его в Шатле.
— Черт побери! — сказал Крильон. — В тюрьму, как злодея, моего доброго Эсперанса! Ах, маркиза! Он мог от этого занемочь, даже умереть. В тюрьму! Вот оно что! Женщины лгут и всегда на кого-нибудь!
— Я в отчаянии, — сказала Габриэль.
— Освободим его, — прибавил король.
— Это будет не долго, — отвечал кавалер, и убежал как стрела, оставив вместе любовников.
— Государь, не имеете ли вы так же, как и я, угрызения, — сказала Габриэль, руки которой Генрих страстно пожимал.
— У меня в душе только нежность и радость с тех пор, как я вас увидел. Ах, боже мой! — вдруг сказал король.
— Что такое? — спросила Габриэль с испугом.
— Этот сумасшедший Крильон убежал от меня, не взяв приказа, а губернатор Шатле не отдаст ему пленника, несмотря на то что он Крильон.
— Напишите поскорее этот приказ, государь; мы пошлем его с пажом, потом ваше величество выслушаете, что я пришла вам сказать.
Король начал писать. Он держал еще перо, когда явился Сюлли, стараясь улыбаться Габриэль.
— Государь, — сказал он, — галерея полна народа, и я принес вашему величеству приятные известия.
— Это действие возвращения гения хранителя, — любезно сказал король, подписывавший приказ освобождения, с которого Габриэль не спускала глаз. — Но какого рода это известие?
— Раньи и Монтиньи, пикардийские дворяне, принесли покорность. Это экономия пушек и пороха. Они ждут минуты, чтобы обнять колени вашего величества.
— Мятежники?.. Но, любезный Росни, со мной находится мятежница, которая также покорилась; я обязан посвятить ей несколько минут, для того чтобы сделать условия.
— Покоренным кажется ваше величество, — серьезно отвечал министр.
— И следовательно — я должна делать условия, — также серьезно перебила Габриэль. — О, вы можете их слышать, месье де Росни.
— Маркиза…
— Во-первых, король не выедет из Лувра… без меня.
— Вы, маркиза, становитесь ревнивы, — сказал Сюлли, — а ревность преувеличивает свои торжества.
— Я ревнива только к спасению короля, а так как жизни его угрожает опасность, если он выедет из Лувра…
— Кто это говорит? — сказал, улыбаясь несколько презрительно, министр.
— Вот это, — отвечала Габриэль, показывая письмо, которое она получила у себя.