Между тем как Мария Туше говорила о гугенотском паже и о нормандском незнакомце, граф д’Антраг, разочарованный в невинности дочери, ходил большими шагами по комнате, с гневом грызя ногти. Граф Овернский, нахмурив брови, смотрел на черные, блестящие локоны, украшавшие белую и круглую шею Анриэтты. Он говорил себе, что его сестрица порядочно навострилась в карьере приключений.
Мария Туше кончила свою речь. Молчание, более жестокое, чем гнев, последовало за речью. Анриэтта, которая поняла это молчание, удвоила свои вздохи и слезы, все более скрывая свое лицо.
— Из этого выходит, — сказал граф Овернский, — что ла Раме хочет воспользоваться дурным положением мадемуазель д’Антраг.
— Да, сын мой.
— Так этот ла Раме знает все. Вы доверились этому негодяю?
— Мы были принуждены, — торжественно сказала Мария Туше.
— Принуждены! — повторил граф Овернский, пожимая плечами. — Как будто можно принудить людей сделать глупость!
— Слова были и не сыновние и не братские, но в важных случаях что такое значит чувство?
— Это была не глупость, — сказала Мария Туше, — когда дело шло о мщении.
— Это другое дело, — продолжал граф, — что же сделает этот ла Раме?
— Я уже боюсь его меньше с тех пор, как я имела мужество во всем вам признаться! — искусно вскричала Мария Туше. — Потому что мое главное огорчение происходило от неведения, в котором вы находились насчет того, что касалось Анриэтты.
— Я предпочел бы никогда этого не знать, — прошептал д’Антраг мрачным голосом.
— Ради бога, не огорчайте виновную, которая раскаивается, — отвечала мать, бросив умоляющий взгляд на сына.
— Это правда, — сказал граф Овернский, — выслушаем затруднения этих женщин. Вы боитесь, не правда ли, что, если вы откажете этому негодяю, он все расскажет королю и в короле это произведет отвращение.
— Вот все.
— Когда так, способ легок! — вскричал граф д’Антраг. — Надо повесить этого негодяя или убить его как собаку, не правда ли, граф?
— Боже мой! Я вижу только это, — сказал граф Овернский. — Мертвый он ничего не расскажет королю.
— Этот ла Раме ловкий, — прошептала Мария Туше. — Он, вероятно, устроил так, чтобы его тайна пережила его. Он и верно отдал подробную записку с доказательствами какому-нибудь сообщнику, который явится показать ее после его смерти.
— А! Если вы боитесь этого, — сказал граф Овернский, потеряв несколько бодрости.
— Но, — решился сказать отец, — бумага ничего не доказывает, когда человека нет в живых, чтобы подтвердить ее. Я стою на своем. Отвязаться от ла Раме — это значит, во-первых, уничтожить врага, а во-вторых, уничтожить того, кто хочет жениться на мадемуазель д’Антраг. Его сообщники, если они останутся после него, будут не женихи, они потребуют денег или чего-нибудь другого, их удовлетворят, между тем как удовлетворить ла Раме, отдав ему Анриэтту, — это чудовищно.
— Хорошо, пусть его убьют, — спокойно отвечал граф Овернский, — притом это устроит всех на время.
Мария Туше приняла вид еще более отчаянный.
— Э! Господа, даже это средство нельзя употребить, — сказала она.
— Почему же? — спросили оба графа.
— Потому что ла Раме знает это средство, знает его хорошо.
— Он знает, что вы хотите его убить? Вы ему объявили?
— Я забыла вам сказать, — пролепетала Мария Туше, — что в двух гибельных обстоятельствах, о которых я вам сообщала, этот ла Раме нам помогал.
— Как! — вскричал граф Овернский. — Гугенотский паж и нормандский дворянин… оба… — Его движение докончило фразу.
— Да, — скромно сказала мать.
— Смерть моей жизни! — прошептал молодой человек, с восторгом смотря на семейную картину, представившуюся его глазам. — Вы прекрасно устраиваете дела, милостивые государыни.
— Все для чести, — возразила Мария Туше выразительно.
Д’Антраг вертелся, как змея на горячих угольях.
— Я понимаю, — продолжал граф после минутного размышления.
— Что этот ла Раме не доверяет. Он знает ваш образ действия, черт побери! Но у вас опасный противник.
Мария Туше подняла глаза к небу.
— Такой опасный, — продолжал граф, охлаждаясь заметно, — что я не очень ясно вижу исхода из подобной борьбы.
— Ба! — вскричал д’Антраг. — Как ни доверяешь смерти, как ни знаешь своих врагов, а все равно придется пасть.
— Это не мое мнение, месье д’Антраг, и клянусь вам, что если бы я не доверял кому-нибудь, как ла Раме не должен доверять этим дамам, этот кто-нибудь убил бы меня.