— Да, меня не пригласили, я пришел незваный.
При этих словах, произнесенных с флегмой, свойственной этому странному человеку, Крильон и Эсперанс обменялись взглядом, который означал: он хочет что-то нам сказать.
— Не сесть ли нам в моем кабинете? — сказал Эсперанс.
— Нам хорошо и здесь, — сказал брат Робер.
— Заприте двери! — закричал Эсперанс своим людям. Все пространство между гостиными и залой осталось свободно и пусто. Понти храпел на стуле.
— Ну, брат Робер, — сказал Крильон, с нетерпением желая приступить к делу, — скажите нам, что привело вас сюда?
— Удовольствие вас видеть.
— Это конечно, а потом?
— Мне кажется, что лицо любезного брата печально, — перебил Эсперанс.
— Я действительно печален, — отвечал женевьевец.
— Почему?
— Я сейчас из Лувра и нашел короля в большом отчаянии.
— В большом отчаянии? — вскричали в один голос и Эсперанс и Крильон.
— Конечно… Неужели вы думаете, что возобновление междоусобной войны во Франции безделица?
— Ах, боже мой! — сказал Крильон. — Где же междоусобная война?
— Теперь в Шампани, кавалер, завтра в Лотарингии, послезавтра везде.
— Но кто ее затеял?
— Новый Валуа.
— Этот мошенник ла Раме?
— Он будет короноваться в Реймсе.
— С ума, что ли, вы сошли, брат мой? — вскричал кавалер так громко, что разбудил Понти. — Ла Раме будет короноваться в Реймсе?
— Ла Раме! — пробормотал Понти, отыскивая шпагу оцепеневшею рукой.
— Сделайте милость, расскажите нам, как это возможно, — просил Эсперанс монаха, который только этого и желал.
— Ла Раме или Валуа, как вы хотите, — отвечал он, — убежал из Парижа. Он нашел в провинции небольшое войско, которое собрала для него герцогиня. К этому войску присоединились испанцы, посланные Филиппом Вторым, потом недовольные; во Франции их всегда много. Вся эта сволочь признала или сделала вид, будто признает нового государя, а он, чтобы придать себе тотчас вид французского короля, идет к Реймсу со своей армией и хочет там короноваться. Вот и все; ничего не может быть проще.
— Черт побери!.. А король? — сказал Крильон.
— Их будет во Франции два, — спокойно отвечал брат Робер.
— А королевская армия?
— Их также будет во Франции две. Что я говорю? будет три, потому что у де Майенна все еще есть войско.
— Надо же сделать что-нибудь, с отчаянием сказал Крильон.
— Что? — спросил монах со своей невозмутимой флегмой.
— Король ничего не придумает! Меня никогда в этом не уверят.
— Король придумал кое-что, но если он не имеет средств привести в исполнение свои планы?
— Ба!.. А может быть, эта коронация просто выдумка?
— Нет, — с твердостью сказал брат Робер.
— А! это другое дело, если вы знаете наверняка… Но откуда узнали вы эти слухи?
— Будет долго вам рассказывать. Довольно вам знать, что я знаю это наверняка.
— Расскажите, тьфу, к черту, это стоит того!
— Нет. Это тайна исповеди.
— Король знает?
— Почти. Но я не хотел огорчать милого государя, он и так уже огорчен без меры. И он прав. Армия в Лотарингии, армия в Пикардии, армия на юге, недостаточно ли этого, для того чтобы истощить Францию? А теперь еще четвертую надо вести в Шампань.
— Не считая того, что в это время могут сделать что-нибудь скверное в Париже, если король тронется отсюда, — сказал Эсперанс.
— Именно, — подтвердил монах.
— Вы оба перечисляете опасности, — вскричал кавалер, — а не скажете ни слова о средствах к спасению!
— К спасению!.. — прошептал Понти.
— Старайся молчать, — сказал Крильон, смотря на него искоса, — а то я выцежу из тебя все вино, которым ты напился.
— Не может ли предложить нам какой-нибудь хороший способ наш брат Робер? — продолжал Эсперанс. — Его мудрость должна внушить ему средства, если я не ошибаюсь.
— Мудрость говорит: уничтожь причину, и уничтожится действие, — отвечал монах.
— Хороша штука; это разумеется само собой! — сказал Крильон. — Уничтожить ла Раме, не будет междоусобной войны. Но как его уничтожить?
— Это трудно, — произнес брат Робер, не показывая ни малейшего волнения. — Его хорошо оберегает его армия, то есть два или три полка лигеров.
Крильон с гневом кусал усы.
— Хороша армия! — продолжал он. — Пусть мне дадут двести человек, и я всю ее перевешаю.
— Вам не дадут двести человек, — сказал монах, — а если и дадут; то эти мятежники вас ждать не станут, они будут отступать перед вами до тех пор, пока увеличатся до такой степени, что будут в состоянии решиться на сражение.