— Да, но разговор не должен быть продолжителен, — сказал ла Раме, — потому что вас могут узнать.
— Благодарю; оставайтесь только спокойны и не думайте о нас, потому что мы знаем, что делаем. Да, мы убили бы вас, если б в первую минуту вы позвали на помощь; мы убьем вас и теперь, если вы это сделаете, потому что солдаты обыкновенно бросаются как бульдоги на тех, на кого им показывает их господин, а мы не хотим быть убиты до объяснения. Но позовите спокойно в окно, или позвольте одному из нас позвать ваших главных офицеров, даже солдат, если вы предпочитаете, мы готовы.
— Драться против трех тысяч! — сказал ла Раме, смеясь принужденно, но смеясь над этим фанфаронством.
— Нет, но не надо меня подзадоривать, однако. Я, конечно, паду. Нет, мы не будем драться против вашей армии; мы прочтем бумаги, которые у меня в кармане, и битва сделается невозможна.
— Что такое в этих бумагах? — холодно спросил ла Раме.
— Позовем ваших солдат, если вы хотите, и вы узнаете это в одно время с ними. Вы колеблетесь. Я вижу, что вы человек благоразумный.
— Я понял, — сказал ла Раме, — что вы постараетесь развратить моих солдат каким-нибудь обещанием короля или даже быть может клеветой.
— Я им докажу просто, что вы такой Валуа, какой я ла Раме, и это их охладит.
— Милостивый государь, — вскричал молодой человек, побледнев от гнева, — докажите!
— Я согласен, — сказал Крильон, подходя к окну в то время, как Понти дотронулся острием своего оружия до тела ла Раме.
В дверь тихо постучались. Лоб ла Раме прояснился; он хотел закричать. Понти прижал свой кинжал, лезвие кольнуло. Эсперанс протягивал уже руки, чтобы принять труп.
— Я задвинул задвижку, — сказал Крильон, — отоприте, Эсперанс, и впустите всех, кого хозяин захочет принять. А вы, Понти, вложите кинжал в ножны.
Лицо ла Раме посинело. По избытку храбрости он не закричал, но эта уверенность его врагов смутила его. Он растерялся.
— Если бы я хотел, — прошептал он, — мы погибли бы все вместе; но полета моей судьбы вы не остановите. Мне предназначено быть счастливым и знаменитым, несмотря на ваши бумаги и кинжалы.
Крильон улыбнулся и пожал плечами. Явился мажордом.
— Государь, — сказал он, — посланный, отправленный вами сегодня вечером, воротился.
— Воротился? — пролепетал ла Раме, смутившись от молнии радости, которая сверкнула в глазах его врагов. — Зачем он воротился?
— О, государь… и в каком состоянии…
Крильон приблизился к ла Раме.
— Вы не понимаете, — шепнул он ему на ухо, — хотите я вам объясню, зачем он не продолжал свой путь к Парижу?
Ла Раме дрожал.
— Потому что мы его остановили, — продолжал Крильон, — и отняли у него письмо.
— Ступай, — сказал ла Раме мажордому, который ждал. — Ступай!
Дверь затворилась.
— Да, — продолжал Крильон, — это письмо, вместе столь нежное и столь подробное, это образцовое произведение любви и политики в наших руках; оно не дойдет по адресу. Вот почему ваш курьер воротился.
Ла Раме не мог верить ушам; все в нем дрожало; глаза его как будто жадно кричали: говорите! объяснитесь! скажите мне!
— Мы подъезжали к вашему лагерю, — с недоверчивостью сказал Крильон, — и каждая фигура была для нас подозрительна, это разумеется само собой. Вдруг мы встретили вашего курьера. Мы трое загородили ему дорогу, он сосчитал нас и сказал:
— Бьюсь об заклад, что это испанцы, которых мы ждем в Реймс.
— Да, — отвечал по-испански Эсперанс, который знает прекрасно этот язык.
— А меня ждут в Париж, — продолжал ваш курьер.
Тут нечего было колебаться, мы арестовали негодяя и взяли от него письмо вашей любовницы. Хорошенькая девушка, не правда ли?
— Как! вы ее знаете? — с трудом проговорил ла Раме, отирая пот, выступивший на лбу.
— Знаем ли мы Анриэтту д’Антраг, жемчужину красоты, как вы говорите? Спросите у Эсперанса, знает ли он ее; ведь вы чуть не убили его за нее?
— О! — заревел ла Раме, затронутый в сердце больше ревностью, чем кинжалом.
— Кавалер, — шепнул Крильону великодушный Эсперанс, — пощадите этого несчастного.
— Полноте! — вскричали Понти и полковник.
— Сделайте милость!
Это сострадание было последним ударом для ла Раме, он почти без чувств упал на стул.
— Анриэтта!.. — прошептал он.
— В прекрасное положение поставили бы ее, — продолжал Крильон, — она теперь ваша сообщница.
— Моя сообщница?
— Конечно, участница мятежа, посягательства против безопасности государства и особы короля — словом, всех ваших преступлений, которые исчислены в этом письме.