Генрих, который был так умен, не должен ли был заметить, что женщина, смеявшаяся таким образом, когда дело шло о ревности, не должна быть очень пламенно влюблена? Но, увы! Умные люди часто бывают слепы.
— Что это, — сказал король, — ты как будто бежишь, когда тебя зовут. Игра, что ли, это?
— О государь! Я не видал ни вашего величества, ни маркизы. Эти кусты скрывали от меня ваше августейшее присутствие, а то я не позволил бы себе нюхать цветы.
— Он заставит меня умереть от смеха, — сказала Габриэль, — спасите его, он тонет.
— Нет, — перебил король, — он не имеет причины путаться. Ну, привез ты мне известие о процессе?
— Привез, государь; но не все еще кончено. Судьи еще рассуждают о наказании.
— А обвиненный?
— Этот ла Раме держит себя очень хорошо при допросе; он рисуется, как будто какой-нибудь живописец находится тут, чтобы снимать с него портрет; но как он ни вертись, голова его нетвердо держится на плечах. Когда прения кончатся, первый президент обещал мне прислать нарочного к вашему величеству с уведомлением, прежде чем приговор будет произнесен.
— Вы видите, — сказал король Габриэль, — что ла Варенн на этот раз просто парламентский пристав.
— Ба! ба! — отвечала маркиза. — Поищите-ка хорошенько в его карманах. Хотите, я вам помогу?
Ла Варенн принял вид сокрушения, который удвоил веселость Габриэль, но он затруднился бы отвечать, когда на рубеже леса послышался выстрел и отголоски повторили его до горизонта. Лай собак раздался вдали и смолк.
— О! о! — сказал король. — У меня охотятся и убивают, как кажется! Кто это охотится в Сен-Жермене, когда мои собаки в конуре, а мое ружье не снято с крючка?
— Государь, — сказал ла Варенн, — это кавалер де Крильон, который с утра охотится за зайцами.
— Крильон!.. — отвечал король, развеселившись. — Мы отобедаем вместе. Он один?
— Он с этим красивым молодым господином, таким богатым, которому ваше величество дали право охоты.
— С Эсперансом, может быть, — сказал король равнодушно и не смотря на Габриэль, которая при этом имени почувствовала, как вся кровь бросилась ей в лицо.
— Да, государь, с месье Эсперансом.
— Ну, поедем верхом к ним навстречу, — сказал Король. — Хотите, маркиза? Погода прекрасная, и зато нагуляем аппетит.
— Охотно, — отвечала Габриэль, сердце которой билось от радости.
— Я оденусь для верховой езды, — сказал король, — пойдем, ла Варенн.
— А я совсем готова, — сказала Габриэль, — и подожду моей лошади, прогуливаясь на этом теплом солнце.
— Я прошу у вас только несколько минут, — вскричал король, — поскорее, поскорее, ла Варенн, чтобы не заставить ждать маркизу!
Габриэль, упоенная сладостной надеждой, облокотилась на каменную балюстраду, облитую теплым светом, и благодарила Бога, богатые милости которого нигде не обнаруживались так великолепно, как в этом месте, самом чудном из его творений. Пока она погрузилась в свои страстные мечты, Генрих продолжал путь к замку, а ла Варенн старался своими маленькими ногами догнать его. Только что они вошли в комнату, где камердинеры стали одевать его величество, как ла Варенн, воспользовавшись выходом лакеев, шепнул:
— Государь, маркиза меня очень испугала своей шуткой обыскать меня.
— Почему это, ла Варенн?
— Потому что она нашла бы кое-что в моих карманах, государь.
Королю подали сапоги.
— Что такое? — спросил Генрих в промежуток, когда камердинер вышел.
— Вашему величеству известно, куда я послан был вами.
— Это так, но у тебя в кармане нет комплимента, который я тебе поручил передать, или даже тех, которые поручили тебе?
— Нет, но…
На короля надели шпоры и плащ.
— Ла Варенн даст мне хлыст и шляпу, ступайте, — сказал король. — Продолжай, ла Варенн.
— Вот что мне отдали к вашему величеству.
Он подал королю записку, который поспешно ее прочел:
«Любезный государь! Воспоминание о вас смущает мои ночи и мои дни. Как можно жить, страдая таким образом? Как можно жить без этих восхитительных мук? Великодушное сердце Генриха поймет меня, потому что я сама себя не понимаю. Анриэтта».
— Какое волнение! — сказал восхищенный король.
— Это безумная страсть, — прибавил тихо ла Варенн.