Понти пошел за Крильоном, понурив голову: он подозревал, по какой причине его уводит полковник.
— А мое поручение? — спросил Крильон.
— Какое поручение, полковник?
— Записка, которую я тебе велел взять.
— Ах да! В платье месье Эсперанса я ее не нашел.
— Ты лжешь!
— Уверяю вас, полковник…
— Ты лжешь!
— В дороге это записка могла потеряться.
— Говорю тебе, что ты лжец и бездельник! Ты раз сказал Эсперансу, о чем я приказал тебе молчать. Великодушный Эсперанс взял с тебя обещание сбить меня с пути, как старую ищейку.
— Но, полковник…
— Довольно! Я не люблю людей, которые идут мне наперекор и изменяют мне.
— Чтобы я изменил вам, полковник, я!
— Конечно, потому что ты рассказал то, что я тебе доверил; ты вдвойне должен был мне повиноваться: как твоему полковому командиру, как твоему покровителю; ты обязан был отдать мне свою жизнь, если бы я ее потребовал; а я считал тебя довольно храбрым человеком, для того чтобы расплатиться за свой долг.
— Ах, полковник! Пощадите меня.
— Если бы мы были в лагере, — сказал Крильон, постепенно разгорячаясь и крутя свои усы, — я велел бы тебя расстрелять. Здесь же, как дворянин дворянина, я тебя осуждаю; как господин слугу, я тебя прогоняю! Собери свои вещи, если они у тебя есть, и уходи!
— Ах, полковник! — сказал Понти, бледный и расстроенный. — Сжальтесь над бедным, беззащитным человеком.
— Я готов. Подай мне эту записку.
Понти потупил голову.
— Подай, или ты лишишься не только доверенного поста, который я назначил тебе здесь, но лишишься и звания гвардейца. Я твой полковник и прогоняю тебя. Ты уже не находишься больше на службе короля.
Понти поклонился, черты его были расстроены отчаянием.
— Записку! — опять потребовал Крильон.
Понти молчал.
— Господин Понти, — прибавил Крильон, взбешенный этим сопротивлением, — я даю вам неделю, чтобы воротиться в вашу провинцию. Я даю вам пять минут, чтобы оставить монастырь.
Слезы брызнули из глаз молодого человека; он с трудом прошептал:
— Позвольте мне, по крайней мере, обнять в последний раз месье Эсперанса.
Крильон не отвечал.
— Я ворочусь через минуту, — сказал Понти, направляясь к комнате раненого.
Он вошел со сжавшимся от горя сердцем и наклонился над кроватью своего друга.
— Что с тобой? — спросил Эсперанс.
— Ничего… ничего… — сказал Понти прерывающимся голосом. — Спрячьте вашу записку, спрячьте ее скорее.
— Зачем? — спросил Эсперанс, приподнимаясь.
— Полковник Крильон меня прогоняет, — сказал Понти, вдруг зарыдав, как ребенок.
Эсперанс вскрикнул и сжал Понти дрожащими руками.
— Нет, дуралей! — вдруг сказал кавалер, отворив дверь ударом кулака. — Нет, я тебя не прогоняю. Оставайся… ты честный малый. Вот они теперь оба расплакались, дураки. Оставьте у себя ваши записочки, если это вам нравится. Как глупы эти мальчики! — И он убежал, стыдясь, что чувствует влажность на своих ресницах.
После того как Эсперанс заставил Понти рассказать все, оба друга долго обнимались.
— Да, я скоро выздоровею, — сказал Эсперанс, — во-первых, для того чтобы любить тебя, во-вторых, для того чтобы присутствовать при осаде.
— И чтобы отмстить женщинам! — сказал Понти.
Глава 25
МЕСЬЕ НИКОЛЯ
На другой день Понти, находившийся в задумчивости и в странной озабоченности, спросил брата Робера, когда тот пришел навестить Эсперанса, нельзя ли переменить комнату в первом этаже на другую в нижнем жилье, так чтобы раненому, которому скоро позволят делать несколько шагов по саду, не приходилось бы спускаться с лестницы.
Брат Робер отвечал, что именно под этой комнатой в нижнем жилье есть спальная, не такая красивая и не с яростной коварностью, но эти господа найдут в ней то удобство, которое желают.
День был истрачен на перенесение Эсперанса в эту комнату. Вечером Эсперанс лег в постель, проведя несколько часов на кресле; это была первая милость его доктора. Он немножко устал. Ему нужен был покой, и ни могущественное очарование вечера, такого прекрасного и прохладного, ни привлекательность полдника, приготовленного Понти, не отвлекли его от сна.
— Ужинай один возле моей кровати, — сказал он своему товарищу, — и расскажи мне какую-нибудь хорошую историйку, во время которой я засну. Ну, садись же за стол и сделай честь монастырскому вину; ведь тебя не ранил ла Раме.