Я жаждала большего прикосновения, перевернула его ладонь вверх и провела пальцами по линиям. На коже было несколько старых шрамов. Бледные, рваные, белесые полоски.
Что же с ним случилось?..
Было странно держать его за руку вот так. Испытывать эту тихую, почти невесомую близость с мужчиной, которого я почти не знала. Никогда раньше я не прикасалась к чужаку так долго.
Я должна была остановиться, но не могла. Должна была отпустить, но продолжала гладить его ладонь.
Эти поглаживания хоть как-то собирали по кусочкам мой разлетевшийся мозг.
Голос Лэя прозвучал шепотом:
– Может, я и не стану снимать наручники.
Я провела пальцем по его большому пальцу:
– Почему?
– От твоих прикосновений все это гребаное безумие… становится менее ужасным.
Мое разбитое сердце отозвалось теплом:
– Тогда я буду прикасаться к тебе чаще.
Он все так же опирался головой на спинку сиденья, но повернул лицо ко мне и открыл глаза.
Он ничего не сказал. Между нами растянулась теплая, молчаливая тишина.
Его темные, пронзительные глаза будто затянули меня внутрь. Манили. Завораживали. Они звали меня шагнуть в их мрачную глубину, где не существовало ничего, только он и я.
Помоги мне залечить раны, и я помогу тебе.
И я позволила себе утонуть в этом взгляде. Растеклась в нем. Растворилась. Он обернул меня с ног до головы, как вторая кожа.
И душа моя чуть приподнялась над темнотой. И мозг, истерзанный болью, вдруг затих – от хрупкой, но отчаянной надежды. Сердце забилось чуть сильнее. В нем появилась мысль, а вдруг он сможет меня исцелить?
А может… и я смогу исцелить его.
Глава 11
Душа и дух
Лэй
Ее прикосновение было как искусственное дыхание.
Из-за нее я снова мог дышать.
Кончики ее пальцев скользнули по моей ладони, и тело будто ожило. Она вытянула меня из ледяной, темной норы, полной ужаса, боли и разбитого сердца. До того как мы сели в машину, я был на грани. Но показать это? Невозможно. Я не мог рассказать никому. Даже дать чувствам выйти наружу – роскошь, которую я себе не позволял.
Именно поэтому я приказал всем ехать в других машинах.
Мне нужно было всего пару секунд, чтобы ослабить маску и расстегнуть доспехи. Хоть на мгновение.
Я был Хозяином Горы – сильным телом и крепким разумом. Мое сердце, моя душа, каждое мое действие должны были быть прочно укоренены на Востоке.
Горы символизировали вечное спокойствие. Священную непоколебимость. Люди поднимались в горы, но никогда их не покоряли. Они восхищались их красотой, но не могли унести их с собой. В древности горы считались обителью богов. А в христианские времена, воплощением самого Бога. Осью, соединяющей Землю и небеса. Настоящий Хозяин Горы должен был вызывать такое же трепетное восхищение и уважение. Он был сердцем «Четырех Тузов».
Я был живым, дышащим символом Востока.
Должен был стать осью, соединяющей американский мир с нашим народом.
Я был их первой линией защиты – от правительства и расистов, от бандитов и воров, убийц и мошенников.
Если бы они заметили, что я трещу по швам и медленно разваливаюсь, это посеяло бы тревогу по всему Востоку.
Если рушится фундамент – падает весь дом.
Мое ближайшее окружение уже трясло от страха.
Чен снова начал грызть ногти, старая детская привычка, от которой он вроде бы давно избавился.
Дак сидел тихо, снова и снова полируя одну и ту же сторону лезвия. Обычно он был полон шуток и жестокого веселья, а теперь словно онемел.
Ху все время дергался, беспокойно осматривался, как будто кого-то искал. Ни секунды покоя. Совсем не тот Ху, которого я знал.
Я должен был это исправить. Если соберу себя – соберу и их.
Перед тем как отец начал учить меня особым приемам, смертоносным ударам, которые передавались в нашей семье из поколения в поколение, он всегда заставлял меня подниматься на гору Утопия.
Там я должен был провести семь ночей. Как можно ближе к вершине, там, где небо касается земли. И каждый раз я должен был отправляться в это путешествие один.
Хотя я терпеть не мог эти изнурительные восхождения, именно там мне открывались почти божественные откровения.
Я никогда не возвращался с горы Утопия тем же человеком. Каждый раз становился другим – сильнее, яснее, собраннее.
И сейчас, на пути мести, я снова ощущал себя скалолазом, забирающимся все выше и выше. Только теперь я не видел вершины. А за спиной зияла бездонная пропасть.
Эта поездка до отеля была для меня передышкой, попыткой вернуть себе хоть каплю ясности в этой миссии смерти и возмездия.
Но стоило Эскаладу тронуться с места, как перед глазами вспыхнули образы мертвой Шанель.
Наверное, это все кровь и смерть, что остались в пентхаусе, засели у меня в голове.
Вся хрупкая тишина, которую я сумел собрать в себе, рухнула.
Мой внутренний фундамент зашатался.
Я сидел на этом сиденье и чувствовал, как медленно трещу, рассыпаюсь на крошечные, никому не нужные осколки человека.
Меня накрыла волна бессилия.
И это бессилие преследовало меня, делало слабым.
Оно клубилось вокруг, словно густой ядовитый дым, обвивая мои конечности, просачиваясь в поры.
Оно расползалось по сердцу, заражало душу.
И вдруг я начал рассказывать Моник о смерти Шанель.
Я не должен был быть таким эгоистом.
Она и так пережила слишком многое.
Но остановиться я уже не мог.
Я начал говорить с ней, не в силах замолчать, рассказывая о Шанель, об отце и о дяде Сонге.
Я спрашивал ее о смерти и горе – и она отвечала честно, без прикрас.
В ее глазах не было ни капли осуждения.
Я схожу с ума.
И тут она прикоснулась ко мне.
И это прикосновение стало для меня освобождением.
Страхи растаяли.
Поднимающаяся волна спокойствия рванулась сквозь темноту, как дикое существо, вырывающееся на свободу.
И, слава Богу, она не остановилась.
Моник перевернула мою руку и провела пальцами по ладони, выламывая запертые створки моего сердца.
Часть моего страха и бессилия рассеялась, будто ядовитый газ, который развеялся сильным ветром.
Эмоций вырвалось так много, что я закрыл глаза и откинулся на сиденье, утопая в этом удивительном акте доброты, от человека, который сам был изранен не меньше моего.
Я не отпущу ее... по крайней мере, не скоро...
Когда ее нежные пальцы скользили по моей коже, я чувствовал, как ее душа прикасается к моей.
Я согревался. Светлел. Наполнялся изнутри от ее теплого жеста.
Всего лишь пальцы на моей ладони, так просто и в то же время так чертовски исцеляюще.
Это было настоящее единение душ и сердец.
Я говорил серьезно. Я не хотел снимать с нее наручники.
Я жаждал ощутить это снова и снова.
Моя жажда мести была всего лишь грубыми заплатками на моей боли, а ее прикосновения по-настоящему залечивали мои раны.
И тогда она прошептала простые слова, наполненные любовью и теплым обещанием:
– Тогда я буду прикасаться к тебе чаще.
Все мое тело будто зазвенело от этих слов.
Я открыл глаза и посмотрел на нее.
Что-то проснулось внутри меня, нечто такое, чему я не мог дать имени.
Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного.
Я знал только одно: она была огромным маяком яркой любви, и я до отчаяния хотел найти дорогу, ведомый ее светом.
Я надеялся использовать этот свет, чтобы наконец выбраться к миру.
Но я не должен. Это было бы неправильно.
Разум твердил, что держать ее рядом – значит злоупотреблять властью и манипулировать ею.
Хозяин Горы обязан был выбирать честь и дисциплину, а не поддаваться похоти и жадности.
Значит, правильным было бы расстегнуть наручники и отпустить ее.
Но я не мог...