Я покачал головой:
– Никто не позволит этого. Ты правда думаешь, что тети, дядя Сонг и...
– Я сам с ними поговорю.
– Это безумие.
– Моник тоже должна быть там.
Я приоткрыл рот:
– П-почему?
– Она должна понять наши обычаи.
– Ей незачем их понимать...
– Ты не видишь возможностей, которые открываются перед вами, но я вижу.
– Моник – потрясающая женщина, но для меня больше никогда никого не будет. Когда умерла Шанель, вместе с ней умерло и мое будущее в любви.
– Нет, Лэй. После смерти Шанель твоя новая любовь к Моник станет маяком.
Ее свет усилится на фоне сгущающихся теней и покажет, насколько глубока и широка твоя истинная потребность в жизни.
– Моник хорошая, но она никогда не заменит Шанель...
– В этом ты прав.
Я моргнул:
– Правда?
– Моник создаст для себя совсем другое место – особенное, свое.
Я нахмурился.
– Когда начнется наш бой, мы поклонимся друг другу в знак уважения и только потом сразимся...
– Или я достану пистолеты и разнесу твое тело в клочья, – процедил я.
В его голосе зазвучала смертельная угроза:
– Ты не посмеешь опозорить меня таким образом. Будь осторожен, сынок.
– Ты не имеешь права решать, как тебе умереть!
– Разрешены приемы из любых стилей ушу – тайцзи, шаолинь, вин-чун и прочих.
– Ты тратишь слова впустую...
– Броски, заломы суставов, приемы на удержание – все допустимо. Но удары по противнику, лежащему на земле, запрещены. Разумеется... бой закончится, когда один из нас умрет.
Я с трудом сглотнул.
– Надеюсь, умру я. С тех пор как умерла твоя мать, я давно ищу для себя такую смерть...
– Тогда просто приди ко мне и умри!
– Как и во всем в жизни, ты должен это заслужить. Я ведь не просто так отдал тебе свой трон, и смерть свою тоже не подарю. Понимаешь?
– Понимаю, – я кивнул. – А теперь позволь мне объяснить кое-что тебе.
– И что же?
– Я этого не сделаю, – я склонил голову набок. – Помни: я сын своего отца. Психопат и упрямый до безумия.
– Лэй, не пытайся идти против меня.
– Ты сдохнешь задолго до того, как пройдет восемь дней. И это будет не после пышного пира и не от какого-то легендарного меча. Это будет посреди грязной улицы или в какой-нибудь паршивой гостинице, где ты сейчас прячешься. И убью тебя не мистическим клинком, а пулями. Не будет никаких торжественных историй для Востока, никаких великих сказаний о твоем наследии. Все будет тихо, убого и никому не запомнится.
– Не испытывай меня, Лэй.
– А что ты сделаешь? Убьешь любовь всей моей жизни?
– Есть и другие, кого ты любишь. Они тоже могут умереть.
– Ты не тронешь Дака или Чена...
– Конечно нет. Они моя кровь. А вот Дима – нет. Кстати, у меня уже готов прекрасный парик и желтое платьице, чтобы нарядить его мертвое тело.
На этих словах он бросил трубку.
Что? Дима?
Меня прошиб холодный пот.
Ты не посмеешь...
Размышляя о следующих ходах отца, я уставился на открывавшийся передо мной вид.
Солнце медленно заливало теплым золотым светом город Глори. Скоро оно должно было сесть.
Только не Дима. Я больше не могу никого потерять...
Подо мной раскинулся настоящий лабиринт узких улиц. Дороги, сплетенные в яркую мозаику, гудели непрерывным потоком машин и прохожих. До меня доносился хаотичный оркестр из автомобильных сигналов, перемешанный со смехом и разговорами людей.
С этого роскошного балкона я был не просто сторонним наблюдателем, я чувствовал себя частью живой, бурлящей энергии Глори.
Но... все это больше не имело значения.
Блядь.
Вздохнув, я сунул телефон Моник в карман, достал свой и набрал номер Димы.
Он ответил еще до того, как звонок успел прозвучать до конца:
– Ты закончил...
– Утрой охрану и добавь еще людей к той журналистке, с которой ты трахаешься.
Дима тяжело вздохнул:
– Ее зовут Роуз, и мы делаем гораздо больше, чем просто трахаемся.
– Ты вообще понял, что я тебе сказал, Дима?
– Понял. Я даже записал это в блокнот.
– Отлично. Теперь запиши туда, что мой отец угрожает тебе смертью.
– Окей, – он замолчал. На другом конце послышался звук скрипящего карандаша.
Я поднял брови:
– Дима?
– Подожди, я все еще записываю.
Я закатил глаза:
– Без шуток. Мне нужно, чтобы ты отнесся к этому очень серьезно.
– Да я серьезно. Сказал же: я все записал.
Я вздохнул:
– Он хочет показать мне, что его нельзя недооценивать. И он может использовать тебя, чтобы заставить меня сделать то, что ему нужно.
– И что ему нужно?
– Званый ужин и битва при лунном свете между ним и мной.
– А меня на вечеринку пригласят?
– Что? Нет! Он хочет тебя убить, Дима. Я не хочу, чтобы ты приближался к этому.
– А кто приглашен?
– А что? Завидуешь списку гостей?
– Я просто пытаюсь понять, зачем Лео вообще нужна эта вечеринка.
– А, – я замолчал на секунду. – Он хочет, чтобы там были мои тети, дяди и, скорее всего, все наши люди.
– Интересно. А бой между вами будет как-то зафиксирован?
– Он хочет пригласить фотографа.
– Очень интересно.
– Почему?
– Это станет великой легендой для Востока. Если ты победишь, это еще сильнее закрепит твою власть.
– Почему ты так думаешь?
– Вместо того чтобы просто притащить тело Лео обратно на Восток без объяснений, легенда будет гласить, что Лэй так сильно любил свой народ, что, когда его отец сошел с ума и погряз во тьме, он пролил кровь...
– Я не собираюсь сражаться с ним по его правилам. Но даже если бы и сразился, его смерть была бы не ради людей и не ради Востока. Она была бы ради Шанель и Ромео.
– Но Восток увидит это совсем иначе. И, возможно, это принесет покой душе Лео, – снова послышался скрип пера на его конце. – Может, он считает, что одно из незавершенных дел в его жизни, оставить тебя в наилучшем и почетнейшем положении на Востоке.
– Ничего у него не выйдет.
– Нет?
– Я просто убью его.
– Как?
– Любым способом.
– И тебе нужна моя помощь?
– Нужна.
– Что я должен сделать, Лэй?
– Останься в живых.
Я отключил телефон и пошел обратно.
Когда я вошел в номер, меня накрыло ощущение пустоты. Я опустил взгляд на лежащие на полу наручники.
Нет.
Нервы заиграли.
Где Моник?
Я сжал кулаки у боков, борясь с желанием закричать ее имя. Из ванной донесся характерный скрип,кто-то поворачивал кран.
Ааа.
Я поднял брови, подошел к наручникам, поднял их с пола и направился к ванной.
Следом раздался гул, поток воды ударил о дно душевой кабины, как ливень по жестяной крыше.
Она моется?
Я остановился у двери.
Она в порядке? Может, ей что-то нужно?
Я знал, что должен был просто подождать, пока она сама выйдет. Но... мне нужно было убедиться, что с ней все хорошо. Только так я мог унять свой страх.
После потери Ромео и Шанель весь мир казался перекошенным.
Я не мог допустить, чтобы еще кто-то умер.
Я повернул ручку.
Дверь скрипнула и приоткрылась.
Я сразу заметил валяющуюся на полу кофту с Печенькой, залитую кровью. Под ней лежали ее джинсы.
Разумеется. Она не захотела больше носить одежду, испачканную кровью отца.
Эхо капель усилилось, превратившись в ровный барабанный гул.
Я должен уйти.
Но вместо этого я остался стоять в дверях и, дюйм за дюймом, поднял взгляд к душевой.
Стекло душа окутал густой туман, размыв четкие очертания Моник. И все же... я различал изгибы ее тела, соблазнительный силуэт, растворенный в пару.
В груди кольнула вина, когда я вторгся в ее личное пространство.
Но тело кричало другое – снять одежду, зайти к ней в душ и на ощупь изучить каждую обнаженную линию ее тела.