Чен бы отступил.
Дак и остальные мои люди тоже.
А вот с ней происходило что-то совсем другое, все из-за ее долбаного упрямства.
Глядя, как в ее глазах вспыхивает горячее непокорство, я вдруг почувствовал странное тепло, расползающееся по телу. Тепло, в котором не было ни капли желания, только уважение. Несмотря на весь кошмар ситуации, она стояла передо мной с гордо поднятым подбородком и глазами, полными такой яркой отваги, что у меня перехватило дыхание.
Я сглотнул.
Медленно, без лишних движений, Моник засунула руки в карманы и достала телефон.
– Ну что, Лэй, – произнесла она. – Что ты выберешь? Отдать Шанель ее людям? Или снова сцепиться со мной и моим кузеном... вдобавок к разборкам с твоим отцом? Или... можешь просто отпустить меня. Вот тебе три варианта.
– Отпускать тебя я не собираюсь. Вычеркивай.
Она моргнула.
– Тогда осталось два, либо отдать Шанель, либо драться со мной, Марси и моим кузеном.
Воздух между нами звенел от напряжения.
Она стояла передо мной – хрупкая на первый взгляд, но закованная в несокрушимую броню силы. Я медленно провел взглядом по ее телу, от напряженных плеч до руки, в которой сжался телефон. Ее губы, обычно такие мягкие и улыбчивые, сейчас были сжаты в упорную, упрямую линию.
Но больше всего меня цепляли ее карие глаза. В их глубине полыхал огонь, который невозможно было потушить, упорная сила, способная пережить любую бурю.
Она была той самой стихией, с которой стоило считаться. И ее решимость медленно, но верно крошила мою непоколебимость.
Я провел пальцами по волосам, надо было хоть чем-то занять руку.
Это было странное чувство, ощущать, как мои убеждения рушатся под тяжестью ее слов.
Я всегда был Хозяином горы: твердым в решениях, непреклонным в приказах. Но Моник, с ее огненным духом и дерзким взглядом, пробивала брешь в стенах, которые я столько лет возводил вокруг себя.
Какого хрена?
Жар внутри только усилился. Сердце колотилось в груди.
Я знал, что мог бы в два счета разнести банду «Роу-стрит», но Моник ясно дала понять, что она будет на их стороне.
А я никогда не хотел сражаться против нее.
– Лэй? – прошептала Моник. – Какой твой выбор?
Я злобно на нее посмотрел.
– Дай мне, блядь, хотя бы минуту.
К моему изумлению, она так же тихо ответила:
– У нас нет минуты. Ее тело уже... разлагается. Подумай о ее семье.
Я опустил голос до хриплого шепота.
– Мне страшно...
Не верилось, что я вообще это сказал вслух.
Моник вскинула брови.
– Чего ты боишься?
– Боюсь забыть Шанель.
– Исходя из того, что я вижу, – мягко произнесла она, – ты ее никогда не забудешь.
– Тогда... – я сжал кулаки, – я боюсь остаться один.
Тяжесть этих слов навалилась на меня, придавливая к земле. Это была правда, которую я никогда раньше не произносил вслух, реальность, что преследовала меня с того дня, как мой отец убил Ромео и Шанель.
– Ты не один, Лэй. И никогда не останешься один, – ее взгляд смягчился, а в глазах вспыхнула искра понимания. – У тебя куча людей, мужчин и женщин, которыми ты правишь.
Горький смешок сорвался с моих губ.
– Я один, даже когда они рядом.
– Ни хрена ты не один. Они тебя обожают. Я это видела.
– Может быть. Их верность безупречна, и подчиняются они без вопросов... но никакая преданность не залатает дыру, что осталась после Ромео и Шанель.
– Ну... – она положила руку себе на грудь. – Может, это и немного, но у тебя есть еще и я.
Эти простые слова пронзили меня током.
Сердце сжалось от той надежды, что проскользнула сквозь боль.
– Правда?.. – тихо спросил я.
– Конечно, потому что мы... – Она подняла взгляд к небу, будто пыталась выловить оттуда идеальные слова. Пауза затянулась, и каждую секунду мое сердце билось в груди все сильнее, словно барабан.
– Потому что мы... друзья, – наконец произнесла Моник. И это не было уступкой. Это было утверждение. Будто, перебрав в голове все варианты, она выбрала самое точное слово, которое могла найти.
А потом она добила меня окончательно:
– Честно? После всего того дерьма, через которое мы уже прошли вместе... мы, скорее всего, станем лучшими друзьями. Навсегда. И знаешь... я бы этого очень хотела.
Я чуть приоткрыл рот, не зная, что сказать.
Моник опустила взгляд.
– Иногда, когда я забочусь о своих сестрах... я тоже чувствую себя ужасно одинокой.
– Лучшие друзья?.. – выдохнул я.
Она снова посмотрела на меня и пожала плечами.
– Я не Хозяин горы, Лэй. Но я хочу быть рядом. Если тебе когда-нибудь понадобится, чтобы я выслушала тебя, просто набери. Я все брошу и поговорю с тобой. И ты всегда можешь приехать ко мне... куда бы я ни переехала. На Восток. На Юг. Я пришлю тебе адрес. Мы могли бы иногда просто тусоваться.
Я пристально на нее посмотрел.Эта идея казалась мне чуждой. Как странный поворот в и без того бушующем море.
Я задумался над ее словами, над тем, что за возможности в них скрывались.
Лучшие друзья.
Смогу ли я найти утешение в дружбе с Моник? Смогу ли доверить ей свою боль, свою ярость, свою тоску? Смогу ли опереться на нее, когда груз вины и одиночества начнет раздавливать меня?
Я посмотрел на нее, и сквозь туман отчаяния пробился тонкий луч надежды.
Впервые я допустил мысль о будущем, где Моник была бы не пленницей, а настоящим другом. Тем, кто отправился бы со мной в это проклятое путешествие, которое я сам не выбирал.
Островком спокойствия среди хаоса моей жизни.Эта мысль была одновременно пугающей и спасительной. Может быть... я не так уж одинок. И, возможно, именно в Моник я нашел друга, тогда, когда меньше всего ожидал и когда больше всего в этом нуждался.
Моник подняла палец в воздух.
– Но должна заметить, лучшие друзья не катаются по городу с мертвыми телами, – весело добавила она.
Я нахмурился.
– Если ты отпустишь тело Шанель, – спокойно сказала Моник, – я останусь в твоей жизни... навсегда. Но ты не можешь рассчитывать, что я останусь, если ты продолжишь держаться за ее тело. Это плохо и для тебя, и для всех вокруг.
– А если я ее отпущу... что тогда будет с моей головой, Моник? Ты правда думаешь, что я справлюсь?
Эти вопросы повисли в воздухе тяжелым грузом.
– Да, Лэй. Абсолютно уверена. Ты сможешь двигаться дальше, а я... – ее голос оставался твердым, – я помогу тебе во всем, что понадобится. Мы будем горевать вместе.
Это решение было самым тяжелым за всю неделю. Будто я стоял на краю пропасти и понимал: один неверный шаг – и я рухну в бездну.
Но, несмотря на весь страх, я все сильнее склонялся к тому, чтобы послушать Моник. Тепло, исходящее от нее, обволакивало, ее сила притягивала, как магнит.
Перед лицом ее упрямства мои страхи словно сжались, их сила меркла под ярким светом ее отваги. Я понял тогда, что Моник, не просто женщина, которую я хотел бы видеть рядом. Она была той силой, в которой я нуждался. Искрой, которая могла зажечь мой собственный путь к исцелению.
Глядя на нее, я ощущал, как сердце выворачивает от переполнявших меня чувств.
Я понял, что мое тело больше не просто согрето – оно пылает. Во мне разгорелось пламя, подпитываемое ее силой и решимостью. Пламя, которое медленно растапливало ледяные стены моей скорби и страха, заменяя их теплом надежды и твердой решимости.
В ее дерзких глазах я увидел перемену, перемену внутри себя.
Моя стойкость действительно рушилась, но это не было падением.
Это было перерождение.
Это было настоящее превращение, зажженное силой стоявшей передо мной женщины.
Я смотрел на нее, на ту, в ком нашел утешение, о ком начал заботиться так же сильно, как когда-то о Шанель, хоть и по-другому.
Слова Моник несли в себе простую истину, от которой я все это время отворачивался. Шанель ушла. И хотя я мог хранить ее в памяти, позволять этой памяти сжигать мое настоящее – нельзя.
Моник вырвала меня из раздумий:
– Что ты собираешься делать, Лэй?
– Мне нужна эта ночь, чтобы попрощаться с ее телом... а потом, – я сглотнул, – я скажу Чену, чтобы утром он передал ее семье.