Никаких «Четырех Тузов», врывающихся на балкон.
Никаких криков Лэя.
Была только Моник.
Солнечный свет, скользящий по линии ее скулы.
Ее тело в полете – словно созданное для ветра.
И боль в груди, будто ее кто-то разрывал изнутри, от страха потерять ее.
Я почти не знал Моник. Но знал точно, если спасу ее, она станет для меня кем-то важным.
Она ахнула.
Я крепче прижал ее к себе, оттолкнулся ногой, борясь с инерцией, тянущей нас вперед.
Она врезалась в меня своим теплым телом, а потом резко подняла на меня взгляд.
Ее губы дрожали, по щекам катились слезы.
И в этих глазах я увидел все, что хотел от жизни – утро, в котором мы просыпаемся вместе… ее лицо, затуманенное оргазмом… нас, настоящих.
Я увидел, как наш смех озаряет самые темные закоулки моей души.
Увидел нас – седых, старых, но все так же держащихся за руки, потому что отпустить ее... я бы просто не смог.
– Дак, – прошептала она.
– Я держу тебя.
Земля неумолимо приближалась, но мне было плевать.
Я лишь сдавленно выдохнул, приняв весь удар на себя.
Сейчас… для меня существовала только она.
В отличие от Лэя… то, что я чувствовал к Моник, было не просто вожделением.
Это было глубже. Темнее.
Что-то, что гнило внутри меня с того самого момента, как она впервые посмотрела на меня так, будто я что-то значу.
Я открыл глаза и уставился на палатку.
И, в отличие от Лэя, мне нужна была не только ее плоть.
Мне нужна была ее доверчивость, ее улыбка, те части себя, которые она прячет от всего мира.
Стоны Моник стали громче.
Из груди вырвался низкий звериный рык.
Мой член дернулся в штанах.
Я поймал себя на том, что хочу быть на его месте.
Чтобы она стонала ради меня.
Чтобы это был мой язык… или мой член, доводящий ее до этой сладкой музыки.
Мне не стоило тут стоять.
Если бы Лэй узнал, он бы меня убил.
Черт, даже мой брат прикончил бы.
Но я не мог уйти.
Ее стоны держали меня на месте, сковывали, как паутина, из зависти, из желания.
Более того... я подобрался еще ближе.
Голос Лэя стал громче:
– Скажи мне кое-что, Моник.
Я приподнял брови.
Никогда еще голос кузена не звучал так… хрипло. И так по-ебливому.
Он продолжил:
– Хочешь еще моего языка?
Я прикусил губу.
Ага. Он вылизывает ей.
Оставался один вопрос: действительно ли ей это нравится?
Если нет… я бы без колебаний ввалился туда, отшвырнул бы Лэя и показал ей, как надо ласкать киску.
И вот она ответила:
– Ты прекрасно знаешь, ч-черт возьми, что я хочу еще.
Блядь. Звучит так сексуально. Я хочу ее выебать.
И именно в этот момент я осознал, что рука уже в штанах, сжимает мой член.
Я даже не заметил, когда это началось.
Лэй хрипло усмехнулся:
– Тебе нравится, как я целую твою киску?
Я моргнул.
Это что, кто-то вселился в моего кузена?
Не может быть, чтобы это говорил Лэй, о чьей-то киске, кроме Шанель.
Я знал, что пару раз он опускался на своих из гарема, но только для одного, натренировать язык ради Шанель.
А теперь он использует все, чему научился, на Моник?
Я сжал член крепче, он наливался в руке.
Жар прошелся по всему телу.
– Господи, да, – прошептала Моник. – Только не останавливайся.
Дыхание сбилось.
Из Лэя вырвался глухой стон.
А потом… послышалось мокрое чавканье.
Серьезно? Это его язык у нее между ног?
– Лэй!
Ее голос, мой пульс, все это гнало кровь вниз, к паху, заставляя меня становиться тверже с каждой секундой.
Пальцы сами сжались, провели по растущей длине, а в груди зазвучал глухой рык.
Ощущения становились невыносимыми.
Я сжал член сильнее, пытаясь хоть как-то снять это напряжение, но оно только нарастало.
Жажда, которая раздирала меня изнутри.
– Ох... Ох...
Ммм. Как же она звучит.
Член дернулся в ладони.
Горячая волна ревности прокатилась по телу, но она не смогла охладить ту дикую, распаляющую похоть, что сжигала меня изнутри.
Звуки из палатки – ее вздохи, стоны, это грязное, влажное соприкосновение Лэя с ее киской, только подливали масла в огонь.
– Бля-я-я-дь! – простонала Моник. – Не останавливайся!
Эти слова ударили прямо в пах.
Член пульсировал, налитый, до боли твердый, моля о разрядке, которая, казалось, была где-то на другой планете.
Она даже не представляет, как я мог бы заставить ее чувствовать.
Как она дрожала бы подо мной. Умоляла. Кричала мое имя, пока не сломалась бы вся.
Я стиснул челюсть, пытаясь отогнать эти картинки… но они все равно пришли.
Изгибы Моник – это опасное искусство.
Такая красота, перед которой хочется благоговеть, которую жаждешь тронуть, даже зная, что она тебя уничтожит. Я представил, как она раскинулась подо мной, кожа блестит от пота, спина выгнута от чистейшего, безудержного наслаждения. Ее грудь поднималась бы и опускалась, губы приоткрыты, чтобы выпустить эти грешные стоны, переходящие в крик.
Я видел, как ее тело дрожит, как бедра содрогаются, когда она полностью сдается мне.
Он старается, но если бы там был я, я бы зарылся между ее ног и не вылезал часами.
Сделал бы так, чтобы она забыла все, кроме меня.
А ее стоны стали бы моей симфонией.
Мой член болезненно дернулся.
– Ебать! – взвизгнула Моник, а потом простонала:
– Что, черт возьми, это было?..
В ту же секунду я выдернул руку из штанов, быстро расстегнул их, и достал член так стремительно, что сам охренел от собственной решимости.
Я бы метил ее кожу своими зубами, оставил бы на ней десятки напоминаний о том, кому она на самом деле принадлежит.
В другой руке я все так же сжимал ее трусики, кружево было теплым, влажным, пропитанным ее возбуждением.
Не думая, я обмотал кружево вокруг члена и медленно провел по всей длине, размеренно, с наслаждением.
Они скользили по коже, как поцелуй любовницы. Влажное кружево цеплялось за головку, и в теле волной прокатывались мурашки.
Ощущение было как наркотик – сладкое трение, от которого с губ вырвался первобытный рык.
Я сжал руки крепче, кружево натянулось на пульсирующем члене.
Из головки выступил предэякулят.
Я застонал от волны желания, накрывшей с головой.
Моник выдохнула, еле слышно:
– О, Лэй... Ты божественен...
А вот это мы еще посмотрим.
Я начал двигаться быстрее, жестче.
Сознание рисовало перед глазами четкие сцены: губы ее киски распухли от языка Лэя, бедра широко разведены, тело дрожит в оргазме прямо под ним.
Я облизнул губы.
Свободной рукой потянулся вперед и уперся в стойку палатки, чтобы не свалиться.
Колени подкашивались, будто в любой момент могли отказать, но я не останавливался, продолжал дрочить, обернув член ее трусиками.
Напряжение нарастало с каждым движением, с каждым новым ее стоном.
А потом я представил, что это я с ней внутри.
Мой язык дразнит ее киску, а из ее губ срывается мое имя, прерывисто, сдавленно, отчаянно.
Ее пальцы зарываются в мои волосы, пышные бедра дергаются навстречу моему рту, и она молит о большем.
Я бы выебал ее так, что она дала бы Лэю пощечину за потраченное впустую время.
Мысль о том, как Моник кончает для меня, все сильнее подводила к краю.
Ее крики стали выше, резче, и я чувствовал, как срываюсь вместе с ней.
Я задыхался, воздух срывался с губ рывками.
И застонал.
Влажное кружево скользнуло по чувствительной головке члена, и бедра дернулись сами по себе, стремясь к удовольствию, которое уже становилось невыносимым.