Он помнил, как Виля бросилась ему на шею, но Саша не ревновал в тот момент, потому что понимал — это порыв доктора.
— Ты как? — спросил он, подойдя к приятелю.
— Ну разве что немного успокоительного бы, — сказал он.
— Сейчас я дам тебе валерьянки, — пообещала Виля.
— Лучше всего той жидкости, в которой настаивают валерьяновый корень.
Он выпил полстакана неразбавленного спирта и даже не захмелел.
А говорят, что страх к человеку приходит после.
В действительности дело в другом — после приходит не страх, а его осознание, как и осознание многих поступков, произнесенных в горячке слов. Как и прозрение. Как много чего еще.
Паша любил Вилю, а она любила его, Решетникова Александра Игнатьевича.
— Так вот, стало быть, как ты живешь, — говорил Паша, оглядывая большую гостиную. — Говоришь, холост до сих пор? — Он ехидно взглянул на давнего друга по Арктике…
— Можно подумать, ты женат, — фыркнул Саша.
— Ну не всем же… А кстати, где твоя роскошная рыжая борода? Или ты больше не из породы овцебыков? — Он хитро усмехнулся. — Ты от них открестился?
— Понимаешь, борода ухода требует, а мне уже лень, — сказал Саша, добавляя в рюмку гостя коньяку. — Да, курочку не обделяй вниманием, — кивнул он на разрезанную поджаристую птицу на большом блюде в окружении нежных овощей гриль.
Слушай, ты стал таким кулинаром… — Паша с хрустом отломил куриную ногу.
— Для дорогого гостя чего не сделаешь, — улыбнулся Саша. — Давай рассказывай.
… И тот рассказал. Он рассказал такое, от чего Саша Решетников впервые за годы своей бестрепетной жизни почувствовал, что этот мир полон печали.
16
Что это может быть такое, в конце концов?
Рита крутила две буквы и так, и этак. Она пыталась придумать ответ, но все равно не понимала, что может таиться за буквами, написанными черным фломастером: «ОВ».
Первое, что пришло на ум… женские тампоны. Но смешно, для чего записывать в блокнот: «ОВ-4», «ОВ-13», «ОВ-ЗО».
Рита Макеева вот уже, который вечер подряд разбирала бумаги, присланные Галиной Петровной. Среди прочих бумаг Рита обнаружила ежедневник, он, как написала коллега, не из ее чулана, его отдала сослуживица Лены. Судя по всему, Лена вела его время от времени, не обращая внимания на даты и месяцы, а повинуясь какой-то внутренней логике. Этой книжки ей хватило больше чем на год. В ней-то Рита и обнаружила, среди латинских названий лекарств и кличек животных, странные, загадочные буквы с цифрами.
Может быть, дозы чего-то?
Она отложила загадку на потом, хорошо зная по собственному опыту, что не стоит упираться лбом в стену, а лучше отойти на время и сделать новый подход.
Ванечка уже спал в своей кроватке в алькове — она специально для него устроила уголок за ширмой из расписного бамбука с нестрашными драконами, нарисованными желто-синей краской.
Малыш прекрасно отдохнул в Анапе, хотя это и стоило немалых денег. Лагерь, в который она его отправила, принадлежал коммерческому банку, для директора которого она, сделала несколько ковров из волчьих шкур.
— Ма-ам, — раздалось из-за ширмы.
— Ты не спишь? — Она вскочила и побежала к мальчику. — Не-а.
— А почему?
— Я думаю.
— О чем ты думаешь?
— А я наврал.
— Кому и что? — спросила Рита с интересом. — Ну перестань дергать губу! — Она увидела, как нижняя губа сына оттопырилась и он принялся ее дергать.
— Зое. Я сказал, что за мной папа приедет.
— Папа? — вскинула брови Рита, и пальцы вздрогнули. — Куда приедет?
— В Анапу.
— А разве за Зоей папа приехал?
— Не-а. Ни за кем никто не приехал.
— Почему же ты так сказал?
— Потому что я всем, говорил, что у меня самый лучший папа.
— А мама? — Рита попыталась перевести стрелки на себя.
— Про маму никто никогда не говорит.
— Почему же? — Рита на самом деле удивилась. Искренне.
— Потому что мамы у всех самые лучшие.
Она засмеялась от изумления.
— Почему ты смеешься? — Ванечка даже привстал, — Ты разве не знала? Твоя мама тоже была самая лучшая.
Он уронил голову на подушку, и Рита надеялась, что он сейчас снова заснет. Но не тут-то было, мальчик лежал, открыв глаза, и смотрел на Риту. Какой загорелый, свежий, сильно повзрослевший. Красивый мальчик.