Рита засмеялась:
— Я тоже так считаю. Но в Париже я никогда не была, зато жила на Чукотке почти десять лет, — добавила Рита, не желая ничем огорчать хозяйку дома.
— Что-то такое я слышала… — Серафима Андреевна наклонила голову, короткий хохолок на затылке качнулся, в солнечном свете из окна он казался совершенно прозрачным, и если посмотреть сквозь него, то будет виден клен, переросший этот этаж.
Действительно, подумала Рита, волосы с возрастом у людей редеют так же, как у всех млекопитающих, вспомнив вдруг о своей последней работе — она делала чучело кунички и здорово намучилась, животное оказалось в приличном возрасте. Поэтому пришлось ее засадить в дупло, чтобы не было видно, какая шерсть на всем теле зверька.
— Мама, дай гостье наконец пройти. Что ты ее держишь на пороге?
— Шурик прав, — кивнула она, и снова прическа Серафимы Андреевны показалась пышной — уловка мастера сработала: короткая стрижка зрительно обманывала. — Что бывает о-очень редко! — добавила мать и даже зажмурилась, чтобы подтвердить собственную неколебимость в сказанном. — Проходи, Рита.
— Ну, привет, Макушка. Ты такая… потрясающая, как… Входи, входи.
— Как кузнечик, — насмешливо бросила она, переступая через порог.
— Откуда ты знаешь, что я это хотел сказать? — Он вскинул каштановые брови — ровные и пушистые, они лениво шевельнулись, словно гусеницы на ярком солнце. — Ты меня опередила.
— Эго не я тебя опередила. — Рита провела рукой по русым волосам, просто чтобы проверить, не растрепались ли, когда она поднималась по лестнице. — Ванечка так говорит, когда я надеваю этот костюм.
— Ванечка? — Брови-гусеницы замерли, насторожились.
— Мой сын. Я тебе говорила, что у меня есть сын. Ты, наверное, забыл.
— Понимаешь ли, Рита, мой сын Шурик вообще считает, что «сын» — это только он, один на земле, больше нет никаких других сыновей, — вмешалась мать, выходя из кухни. В каждой руке у нее было по тарелке с чем-то необыкновенным. — А я бы сравнила Риту… с козочкой! — заявила она, опуская тарелки с закусками на стол, накрытый белоснежной крахмальной скатертью, на которую была наброшена еще одна — кружевная.
Рита засмеялась и заложила волосы за ухо. Смущаясь, она всегда открывала лицо, а не завешивала его волосами. Она однажды поймала себя на этом и подумала — почему именно так она поступает? Потом поняла. Ну конечно, чтобы надежнее скрыть смущение. Она же не страус, который прячет голову в песок. Открывая забрало — обманываешь противника.
— Я вообще-то имела дело с козами и овцами в своей жизни. Впервые я увидела их вблизи примерно… да, именно примерно в нынешнем возрасте моего сына.
— А сколько ему? — наконец разрешил себе спросить Саша.
— Ему? Скоро шесть. Когда мне было шесть, я была пастушкой.
— Да что ты говоришь? — Серафима Андреевна округлила бледно-серые глаза. — Кого же мог пасти такой ребенок?
— Овец и коз. А еще там был бык…
— Надеюсь, не овцебык? — машинально бросил Саша, у которого было отлегло от сердца? когда он услышал, что Ритиному сыну скоро шесть. А значит, Ритин сын не его сын. А следом за чувством облегчения накатила странная волна разочарования. Такое бывает, когда о чем-то долго думаешь, додумаешься и убедишь себя в этом, а потом окажется, что все твои волнения были напрасны.
— Овцебык? — подняла тонкие светлые брови Рита. — А… что это такое?
— Не что это, а кто это, — принялся объяснять Саша. — Ценнейший образец млекопитающих. Не бык и не овца. Но в то же время и бык, и овца.
— А… разве их скрещивают? — Рита изумленно вскинула брови. Ей живо представилась картинка из детства, и она энергично затрясла головой: — Но это просто невозможно! — Слова прозвучали настолько искренне, что Решетниковы захохотали.
— Ты, конечно, Макеева, великий эксперт, — фыркнул Саша. — Ладно, необразованная женщина, пошли за стол. — Он взял ее за локоток.
Рита чуть не отпрыгнула от него, ей показалось, что от этого прикосновения прогорит не только ткань, но и кожа, а может быть, сейчас задымится и мясо под кожей. Рите показалось, что она уже чувствует запах паленой ткани и горелого мяса.
— Ох, я тут с вами заговорилась, — раздался громкий голос Серафимы Андреевны, — а окорок едва не сгорел в духовке!
О Господи, и Рита почувствовала, как колени задрожали, но Саша уже отпустил ее локоть и выдвигал стул, чтобы усадить гостью.
Слава Богу, пахнет не ее рукавом, а прихваткой, и не ее плотью, а свиным окороком. Она села, заложила волосы за другое ухо, заставила себя изобразить улыбку на лице.