— Мама, ты была неискренна со своим сыном, — насмешливо сказал Саша, окидывая взглядом стол и шевеля ноздрями. — Великолепный аромат, — похвалил он.
— Я никогда вообще не бываю неискренней, — гордо бросила Серафима Андреевна, внося корзиночку с хлебом. — Так в чем ты меня смеешь обвинить?
— А кто сказал сегодня утром, что ты приготовила персики для гостьи?
Да, я их приготовила. На сладкое. А обед должен быть обедом. Ты разве не видишь, который час? — Она кивнула на стену, где неспешно качался маятник старинных часов.
Рита почувствовала, что ей стало жарко. Еще бы не жарко! Она давно не испытывала такого смешения чувств. Она вынула из кармана белоснежный платочек с кружевами, сложенный вчетверо, развернула, словно проверяя его белизну, потом снова сложила и легонько обмахнула лицо. Она почувствовала тонкий травянистый аромат духов, и он, как всегда, успокоил ее.
Рита довольно быстро освоилась в компании Решетниковых. Ей нравилось, как они держатся друг с другом, эти мать и сын, — с добродушной иронией, беззлобной подначкой, за всем этим, несомненно, кроется самая искренняя любовь и нежная привязанность. Рита подумала, что и у них со взрослым Ванечкой будут такие же легкие отношения.
Обед, приготовленный и поданный Серафимой Андреевной, оказался по-настоящему изысканным, с серебряными приборами, хрустальными подставками под ножи, ложки и вилки, на тонких тарелках мейсенского фарфора. Куриный бульон мог тягаться по прозрачности с детской слезой, а профитроли, испеченные к нему в компанию, по воздушности соперничали разве что с подушкой, начиненной лебяжьим пухом. От свиного окорока пахло самым настоящим раем. Вынув из духовки, истосковавшаяся по гостям хозяйка сдобрила его самыми любимыми своими специями, Рита уловила даже аромат розмарина. А когда дело дошло до сладкого, то к самодельным персикам присоединился чернослив, начиненный неустанными руками Серафимы Андреевны миндалем и от души политый густой сметаной.
Попав в рай, людям свойственно стремление стать хотя бы чуточку похожими на его обитателей.
Рита уже не обращала внимания на то, что волосы подали на лицо, она чувствовала себя легко и свободно. Рита вынула конверт с фотографиями и протянула Саше.
Он, поскрипев старинным венским стулом, устраиваясь на нем поудобнее, открыл конверт, достал сразу всю пачку. Перебрав несколько штук, он вскинул брови и посмотрел на Риту. Помолчал, изучая блестящие среди густых пшеничных зарослей волос серые глаза.
— Ты читаешь мои мысли, Макушечка, — наконец сказал Саша. — Я так жалел, что тогда, после празднования пятилетия, уехал и не дождался, когда напечатают наши карточки.
— Тогда еще не было таких фотомастерских, как сейчас, — кивнула Рита. — Теперь они на каждом углу — не проблема. — Она обрадовалась, что попала в точку.
Решетников перебирал снимки, жадно всматриваясь в каждый.
— Какой я был молодой, однако… — Он нарочито шумно вздохнул.
— А потом постарел сразу на десяток лет, — нарушила райское течение беседы мать, которая принимала карточки из рук сына.
— Это почему же? — строгим голосом спросил Решетников, фотография, которую он собирался рассмотреть, замерла в руке.
— Потому что ты отрастил свою ужасную бородищу, как только оказался на Таймыре, вот почему. — Мать шлепнула пачку снимков на стол, тем самым выражая всю силу своего негодования. Потом Серафима Андреевна всем корпусом повернулась к Рите и вздохнула: — Веришь ли, Рита, у Шурика отросла рыжая борода. Та, которую люди называют «борода лопатой», — по слогам произнесла она последнее слово. — Сейчас, сейчас я тебе покажу, Рита, ты его просто не узнаешь. Ты спросишь, что за дедок такой? Между прочим, мой покойный муж, то есть его отец, выглядел моложе даже глубоким пенсионером.
Мать выскользнула из-за стола, Саша подмигнул Рите. Она сначала не догадалась, в чем дело. И Саша понял, он откашлялся и хмыкнул. В его голосе она уловила что-то особенное… победное, торжествующее… или… Да, конечно, это голос мужского тщеславия.
Что ж, Саша Решетников имел право на подобное тщеславие. Мало кто может похвастаться тем, что девушка тебе, именно тебе хотела отдать то, что отдала…
Он не просил ее об этом, она сама просила, чтобы так случилось. Нет, не его, Боже упаси. Себя? А может быть, того, кто над всеми людьми, невидимый, но сущий? Тот, кого одни признают, другие нет, но мало найдется тех, кто абсолютно всегда, в любой ситуации напрочь отрицает особую, неведомую и невидимую силу. Ее можно назвать как угодно — Космосом, Вселенной. На кого-то или на что-то хочется надеяться в самые отчаянные минуты жизни, разве нет? Чтобы исполнилось самое невероятное желание.