Звук становился всё громче, превращаясь в беспорядочный шум разрушения — грохота, разговоров, крика. Лена.
Ли?
Ответа не было. Сквозь шум я услышал, как Лена бормочет строки стихотворения, и совсем не такого, какое можно отправить кому-нибудь на День Святого Валентина.
Не отвергающий, но тонущий…
Я узнал стихотворение — дело плохо. Лена, читающая Стиви Смита, была всего в одном шаге от мрачнейшей Сильвии Плат и дня в стиле ее романа «Под стеклянным колпаком». Это был Ленин тревожный сигнал, подобный тому, как Линк, слушающий Дэд Кеннедис, или Амма, шинкующая овощи для фаршированных рулетов своим мясницким ножом.
Держись, Ли. Я иду.
Что-то изменилось, и пока оно не успело поменяться обратно, я схватил учебники и бросился бежать. Я был за дверью еще до того, как мистер Ли произнес свой следующий вздох.
***
Рис даже не взглянула на меня, когда я вошёл в дверь. Она указала на лестницу. Райан, младшая из кузин Лены, грустно сидела в обнимку со Страшилой на нижней ступени. Когда я взъерошил ей волосы, она приложила палец к губам:
— У Лены нервное расстройство. Мы должны вести себя тихо, пока бабушка и мама не придут домой.
Это было преуменьшением.
Дверь была чуть приоткрыта, и когда я толкнул её, петли заскрипели, будто я входил на место преступления. Комнату словно перевернули вверх дном. Мебель была перевёрнута, разломана или вовсе отсутствовала. Вся комната была усеяна страницами из книг — клочки изорванных страниц покрывали все стены, потолок и пол. На полке не осталось ни одной книги. Это напоминало взрыв в библиотеке. Некоторые из обуглившихся страниц, сваленных в кучу на полу, ещё дымились. Единственное, чего я не видел, — Лену.
Ли? Где ты?
Я внимательно осмотрел комнату. Стена над её кроватью была покрыта не цитатами из любимых Леной книг, на ней было нечто иное.
Никто мёртвый — Никто живущий
Никто не сдается — Никто не дает
Никто не слышит — Никто равнодушный
Никто не боится — Никто мимо пройдет
Никто мне не близок, Никого нет в руках
Ничего не известно,
Остался лишь прах.
Никто иНикто. Одним из них был Мэйкон, так? Мёртвый.
А кто был вторым? Я?
Вот кем я теперь являюсь? Никем.
Неужели всем парням приходится прикладывать такую же массу усилий, чтобы понять своих девушек? Распутывать запутанные стихи, написанные повсюду на стенах маркером, разгадывать трещины на потолке?
Остался лишь прах.
Я стер рукой последнее слово.
Потому что всё, что осталось, не было прахом. Должно было быть нечто большее — большее для Лены и для меня, большее для всего. Это был не просто Мэйкон. Моя мама умерла, но, как показали несколько последних месяцев, какая-то её часть осталась со мной. Я всё больше и больше думал о ней.
Выбери Призвание сама. Это было послание моей мамы для Лены, написанное номерами страниц книг, разбросанных на полу её любимой комнаты в доме Уэйтов. Её послание для меня не надо было писать нигде ни цифрами, ни буквами, ни даже снами.
Пол Лениной комнаты отчасти напоминал кабинет в тот день — здесь тоже повсюду лежали книги. За исключением того, что эти книги лишились своих страниц, что означало послание совсем иного рода
Боль и вина. Это была вторая глава книги, которую дала мне тетя Кэролайн, — книги о пяти стадиях скорби, или сколько их там должно быть. Лена уже прошла стадии шока и отрицания — первых двух, так что я должен был предвидеть, что будет дальше. В ее случае, видимо, это означало уничтожение того, что она любила больше всего, — книг.
По крайней мере, я надеялся, что происходящее означало именно это. Я осторожно обходил пустые обгоревшие обложки книг. Я услышал приглушенные всхлипывания.
Я открыл дверь стенного шкафа. Она съёжилась в темноте, прижав колени к груди.
Всё в порядке, Ли.
Она взглянула на меня, но я не был уверен, что она меня видит.
Все мои книги говорили его голосом. Я не могла заставить их замолчать.
Ничего. Теперь всё в порядке.
Я знал, что так не будет продолжаться вечно. Ничто не было в порядке. Где-то по пути между злостью, страхом и страданием она свернула за угол. Я знал по опыту, что возврата не было.
***
Бабушка, наконец, вмешалась. На следующей неделе Лена вернётся в школу, нравится ей это или нет. Её выбор заключался между школой или тем, о чём вслух не говорят. Синие Горизонты, или как это там называется у Магов. А до того времени мне разрешалось видеть Лену только тогда, когда я приносил ей домашнее задание. Я устало тащился до самого её дома с пакетом из Стоп энд Стил, полным бессмысленных рабочих тетрадей и тем для сочинений.
За что? Что я такого сделал?
Думаю, мне нельзя находиться рядом с кем-то, кто меня перевозбуждает. Так сказала Рис.
И я тебя перевозбуждаю?
Я уловил что-то вроде улыбки, появляющейся в моем подсознании.
Конечно, перевозбуждаешь. Только не так, как они думают.
Когда дверь ее спальни, наконец, распахнулась, я выпустил пакет из рук и сжал Лену в объятиях. Я виделся с ней всего лишь пару дней назад, но я скучал по запаху её волос, запаху лимонов и розмарина. По знакомым вещам. Однако сегодня я не смог почувствовать этот аромат. Я уткнулся лицом в её шею.
Я тоже скучал по тебе.
Лена взглянула на меня. Она была одета в чёрную футболку и чёрные трико, тут и там искромсанные всевозможными безумными разрезами. Волосы были небрежно собраны на затылке заколкой. Ожерелье свисало, накрутившись на цепочку. Глаза были обведены тёмными кругами, но это был не макияж. Я забеспокоился. Но осмотрев спальню за её спиной, я забеспокоился ещё больше.
Бабушка настояла на своём. В комнате не было ни одной обгоревшей книги, ни одной вещи, находящейся не на своём месте. Нигде в помещении не было ни одного штриха шарпи, ни стиха, ни страницы. Вместо этого стены были покрыты фотографиями, аккуратно наклеенными скотчем в ряд по периметру, словно они являлись своего рода оградой, удерживающей Лену внутри.
Священный. Спящий. Возлюбленная. Дочь.
Это были фотографии надгробий, снятых так близко, что я мог разглядеть только слова и грубый камень, на котором они были высечены.
Отец. Отрада. Отчаяние. Вечный покой.
— Я и не знал, что ты увлекаешься фотографией, — любопытно, что еще я о ней не знаю.
— Не увлекаюсь, честное слово, — Лена выглядела смущённой.
— Классные.
— Это должно быть для меня полезным. Я всем должна доказать, что знаю, что его действительно больше нет.
— Ага. Мой папа тоже теперь должен вести дневник настроений, — как только я произнёс это, мне захотелось взять слова обратно. Сравнение Лены с моим папой нельзя было принять за комплимент, но она вроде бы не заметила. Интересно, как часто она поднималась в Сад Его Вечного Покоя со своей камерой, и как я это упустил.
Солдат. Спящий. Сквозь тусклое стекло.
Я дошёл до последнего снимка, единственного, который, казалось, не был связан с остальными. Это был мотоцикл — Харлей, прислонённый к надгробию. Блестящий хром мотоцикла выглядел неуместным рядом с истёртыми старыми камнями. Моё сердце заколотилось, когда я взглянул на него.
— Чей это?