— Сестра?
Разве Лена упоминала Ридли?
— Выходные. Тетушка Дель в рифму с Адова мель. Общий сбор.
Она была права. Мэйкон упоминал об этом за ужином. Я улыбнулся с облегчением, хотя мой желудок все еще сжимался в тугой комок, так что облегчение не было абсолютным.
— Ага, точно. Прости, я забыл. Сестры.
— Лапушка, ты смотришь на единственную Сестру. Все остальные — это просто дети, которые случились у моей матери после меня. — Ридли запрыгнула обратно в миникупер, на самом деле запрыгнула, перелетела через закрытую дверь машины и приземлилась на водительском сидении. Мое замечание про чирлидера не было шуткой — у девчонки действительно очень сильные ноги.
Я заметил, что Линк все еще смотрел на нас, стоя возле Колотушки.
Ридли похлопала по сиденью рядом с собой:
— Запрыгивай, Любовничек, а то опоздаем.
— Я не… То есть мы не…
— Ты просто душка. А теперь залезай. Ты же не хочешь, чтобы мы опоздали, правда?
— Опоздали куда?
— Семейный ужин. Главный праздник. Дни Сбора. С чего бы им еще посылать меня сюда через всю эту Гат-дость, чтобы найти тебя?
— Я не знаю. Лена не приглашала меня.
— Слушай, ну давай признаемся честно, что тетю Дель ничто не удержит от знакомства с первым парнем, которого Лена привела домой. Так что ты приглашен, а раз уж Лена занята ужином, а Мэйкон все еще, ну, знаешь, в спячке, мне досталась короткая соломинка.
— Она не приводила меня домой. Я просто однажды занес ей задание на дом.
Ридли открыла дверь машины с моей стороны:
— Залезай, Короткая Соломинка.
— Лена позвонила бы мне, если бы хотела, чтобы я пришел.
Отчего-то я уже знал, что сяду в машину, хотя и говорил обратное, я колебался.
— Ты всегда такой? Или ты со мной заигрываешь? Потому что если ты так уж стараешься заполучить меня, то просто скажи, и мы тормознем где-нибудь возле вашего болота и со всем разберемся.
Я сел в машину.
— Ладно. Поехали.
Она дотянулась до меня и убрала волосы с моих глаз:
— У тебя красивые глаза, Любовничек. Не стоит их прятать.
Я не знаю, что случилось за то время, пока мы ехали в Равенвуд. Она включила музыку, которую я никогда не слышал, и я начал говорить, я рассказывал ей то, что никогда никому не рассказывал, кроме Лены. Я не мог объяснить этого. Я словно потерял контроль над тем, что произносил мой рот.
Я рассказывал ей о своей матери, о том, как она умерла, хотя я почти никому не рассказывал об этом. Я рассказал ей об Амме, о том, как она умеет гадать на картах, и что она практически заменила мне мать, не взирая на все — ее амулеты и куклы, и, в общем, тяжелый характер. Я рассказал ей о Линке, и о его матери, которая так изменилась в последнее время и проводит кучу времени, пытаясь убедить всех вокруг, что Лена такая же ненормальная, как Мэйкон Равенвуд, и опасна для всех и каждого в Джексоне.
Я рассказал ей о своем отце, о том, как он прячется в своем кабинете, как в норе, со своими книгами и таинственной картиной, которую мне никогда не разрешали увидеть, и что мне кажется, что я хочу защитить его, защитить от того, что уже случилось.
Я рассказал ей о Лене, о нашей встрече под дождем, о том, что мы словно знали друг друга еще до нашей встречи и о происшествии с окном.
Было такое ощущение, будто она высасывает все это из меня, как сосала свой красный леденец на палочке, с которым она не расставалась всю дорогу. От меня потребовалась масса усилий, чтобы не рассказать о медальоне и снах. Может быть мне было с ней так легко, потому что она была Лениной сестрой, а может дело было в чем-то другом.
Как раз когда я начал задумываться над этим, мы подъехали к особняку Равенвуда, и она выключила радио.
Солнце село, леденец исчез, и я, в конце концов, заткнулся. Когда это все случилось?
Ридли очень близко наклонилась ко мне, я увидел отражение своего лица в ее очках, я вдохнул ее запах. Запах был сладким и каким-то влажным, абсолютно не похожим на Ленин, но все равно отчего-то знакомым.
— Не стоит волноваться, Короткая Соломинка.
— Да, и почему нет?
— Ты хороший парень, — она улыбнулась мне, и ее глаза вспыхнули. За темными очками я увидел золотое поблескивание, как отсвечивает чешуя золотой рыбки в глубоком темном пруду. Глаза были гипнотическими даже за линзами очков, может поэтому она их не снимала. Потом очки стали непроницаемыми, и она взъерошила мне волосы:
— Очень жаль, что, скорее всего, она больше тебя не увидит, после того как ты встретишься со всеми нами. Наша семейка малость ненормальная, — она вышла из машины, и я последовал за ней.