— Это — наш последний проект. Твоей мамы и мой.
Зачем моей маме понадобилась фотография картины из Равенуда?
Я не знаю.
Лена подошла к столу и взяла фотографию.
— Мэриан, а что вы собирались делать с этой картиной?
Мэриан передала каждому из нас чашку чая на блюдце. Это было еще одной традицией в Гатлине. Блюдце — это обязательный атрибут, во всех случаях.
— Ты должна знать эту картину, Лена. Она принадлежит твоему дяде Мэйкону. Вообще-то он сам послал мне ее.
— Но кто эта женщина?
— Женевьева Дюкейн, но я думала, ты знаешь.
— Вообще-то нет.
— Разве твой дядя ничего не рассказывал о твоей генеалогии?
— Мы с ним не очень-то обсуждаем моих умерших родственников. Никто не хочет упоминать моих родителей.
Мэриан подошла к одному из выдвижных ящиков и принялась там что-то искать:
— Женевьева Дюкейн была твоей бабушкой в четвертом колене. Она была интересным человеком, правда. Лайла и я изучали все генеалогическое древо Дюкейн, твой дядя Мэйкон помогал нам с проектом, до самого… — она опустила глаза, — до прошлого года.
Моя мама знала Мэйкона Равенвуда? Я так понял, что он был знаком с ней только благодаря ее работам.
— Тебе действительно стоит знать своих предков, — Мэриан перевернула несколько пожелтевших страниц пергамента, и вот перед нами фамильное древо Лены рядом с родословной Мэйкона.
Я ткнула пальцем в Ленино древо:
— Странно. У всех девушек в вашей семье фамилия Дюкейн, даже у замужних.
— Так повелось в нашей семье. Женщины сохраняют девичью фамилию даже после того, как выходят замуж. Так всегда было.
Мэриан повернула страницу, и посмотрела на Лену:
— Это практика для семей, где считается, что именно женщины наделены силой.
Надо было менять тему. Я не хотел углубляться в историю о могущественных женщинах в семье Лены в присутствии Мэриан, учитывая, что Лена определенно была одной из них.
— Почему ты и мама изучали древо Дюкейн? Что вы исследовали?
Мэриан размешивала свой чай:
— Сахар?
Я кинул сахар в чашку, и она перевела взгляд:
— Нам был очень интересен этот медальон, — она указала на другую фотографию Женевьевы, на этой она была с медальоном.
— Есть одна история. Довольно обычная история, любовная история, на самом деле, — она печально улыбнулась, — твоя мама была таким романтиком, Итан.
Я взглянул на Лену. Мы оба знали, что собирается рассказать нам Мэриан.
— Вам обоим будет интересно, этот роман касается и Уэйтов и Дюкейн. Солдат Конфедерации и прекрасная хозяйка Гринбрайера.
Видения медальона. Сгорающий Гринбрайер. Последняя книга моей мамы была обо всем случившемся между Женевьевой и Итаном, пра-пра-пра-прабабушкой Лены и моим двоюродным пра-пра-пра-прадедушкой, обо всем, что мы видели своими глазами.
Моя мама работала над этой книгой в тот год, когда она умерла. Моя голова кружилась. Это было похоже на Гатлин. Ничего здесь не случается единожды.
Лена побледнела. Она потянулась ко мне и коснулась моей руки, опирающейся на пыльный стол. Я моментально почувствовал знакомый разряд электричества.
— Вот. Это письмо, из-за которого мы все это затеяли, — Мэриан взяла два пожелтевших листа с соседнего дубового стола. Если честно, я был рад, что она не трогала рабочий стол моей мамы. Для меня он был куда более подходящим памятником, куда лучше, чем заваленный гвоздиками гроб. Даже ДАР, которые, конечно же, были на похоронах, как ненормальные, охапками несли гвоздики, хотя моя мама просто возненавидела бы это. Весь город, баптисты, методисты, даже пятидесятники, объединялись в дни смерти, рождения, или свадьбы.
— Прочитайте, только не касайтесь его. Это — одна из самых старинных вещей в Гатлине.
Лена наклонилась над письмом, удерживая волосы, чтобы они не касались старой бумаги:
— Они отчаянно любят друг друга, но они слишком разные, — пересказывала она письмо, — «Разные Виды», так он их называет. Ее семья пытается разлучить их, и он решил завербоваться, хотя и не верит в исход войны, но он надеется, что если будет сражаться за Юг, то заслужит одобрение ее семьи.
Мэриан закрыла глаза и процитировала: «Я готов уподобиться обезьяне, если только это поможет мне получить расположение Гринбрайера. Пусть я ничтожный смертный, но сердце мое разрывается от боли при мысли, что остаток своей жизни я проведу в разлуке с тобой, Женевьева».
Все это звучало, как стихи, какие могла бы сочинять Лена.
Мэриан открыла глаза:
— Как будто он был Атлантом, удерживавшим тяжесть целого мира на своих плечах.