— Мы обнаружили, что он блокирует видения.
— Он и должен кое-что блокировать, пока ты его носишь.
— И что же он блокировал?
Амма потянулась и взяла Лену за руку, перевернув так, чтобы видеть её запястье:
— Не хочется мне быть той, кто тебе скажет это, дитя. Но, Мельхиседек и твоя семья, они тебе не скажут, никто из них, а ты должна знать. Должна быть готова.
— Готова к чему?
Амма подняла глаза к потолку и еле слышно забормотала:
— Она идет, дитя. Она идет за тобой, и у нее сила, с которой надо считаться. Она сама Тьма.
— Кто? Кто идет за мной?
— Мне жаль, что они тебе не сказали. Не хочу я быть этим вестником. Но Предки, они говорят, что ты должна все узнать до того, как станет слишком поздно.
— Сказать мне что? Кто придет за мной, Амма?
Амма сняла висевший на ее шее на тонкой кожаной веревочке маленький мешочек, сжала его, и прошептала так тихо, словно боялась, что кто-то мог услышать:
— Сарафина. Темная.
— Кто это, Сарафина?
Амма медлила с ответом, колеблясь и еще сильнее сжимая мешочек в руках.
— Твоя мать.
— Я не понимаю. Мои родители умерли, когда я была ребенком, и мою маму звали Сара. Я видела это на своем генеалогическом древе.
— Твой отец умер — это правда, но в том, что твоя мама жива, я уверена так же, как в том, что сижу здесь и сейчас. И ты отлично знаешь, что родословные южан никогда не были столь правдивы, сколь это заявлялось.
Лена побледнела. Я напрягся, пытаясь дотянуться до её руки, но добился лишь того, что задрожал мой палец. Я был бессилен. Я мог только смотреть, как она погружается в темноту, одна. Как в наших снах:
— И она Темная?
— Самая Темная из всех ныне живущих магов.
— Почему же дядя не сказал мне? Или бабушка? Они говорили, что она мертва. Зачем им врать мне?
— Потому что есть правда, а есть страшная правда. И это вовсе не одно и то же. Полагаю, они хотели защитить тебя. Они все еще думают, что могут сделать это. Но у Предков нет такой уверенности. Жаль, что именно я тебе это сказала, но Мельхиседек такой упрямец.
— Почему Вы пытаетесь помочь мне? Я думала… думала, что не нравлюсь Вам.
— Это не имеет никакого отношения к тому, нравишься ты мне или не нравишься. Она идет за тобой, и ты не должна ни на что отвлекаться, — Амма приподняла бровь. — И я не хочу, чтобы с моим мальчиком что-то случилось. Это сильнее тебя, сильнее вас обоих.
— Что сильнее нас обоих?
— Все это. Вы с Итаном просто не предназначены.
Лена выглядела непонимающей, Амма снова говорила загадками:
— О чем вы говорите?
Она резко обернулась, будто кто-то коснулся её плеча:
— Что ты говоришь, тетя Далила? — Амма повернулась к Лене. — У нас мало времени.
Маятник на часах едва заметно пополз вниз. Комната словно начала оживать. Мой отец медленно моргнул, прошли секунды прежде чем верхние ресницы сомкнулись с нижними.
— Ты должна снова надеть браслет. Тебе нужна вся помощь, которую ты только можешь получить.
Время вновь потекло на положенной ему скорости…
Я несколько раз моргнул, осматривая комнату. Мой отец все еще смотрел на свой картофель. Тетя Мерси продолжала обертывать булочку в салфетку. Я вытянул перед собой руки и пошевелил пальцами:
— Что, черт побери, это такое?!
— Итан Уэйт! — негодующе задохнулась тетя Грейс.
Амма разрезала свои булочки и наполняла их ветчиной. Она взглянула на меня, пойманная врасплох. Естественно, она не рассчитывала, что я услышу их маленькую беседу. Она одарили меня своим коронным Взглядом, говорившим: «Держи свой рот на замке, Итан Уэйт»
— Это что еще за выражения за моим столом. Ты все еще довольно мал для меня, так что я не постесняюсь промыть тебе рот с мылом. На что, по-твоему, это похоже? Булочки, ветчина, индейка с гарниром. Знаешь, я готовила весь день, поэтому надеюсь, что ты все-таки соизволишь попробовать.
Я посмотрел на Лену. Улыбка пропала. Она уставилась на свою тарелку.
Лена-Длина, вернись ко мне. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Все будет хорошо.
Но она была очень далека от меня.
Лена не произнесла ни слова по пути домой. Когда мы добрались до Равенвуда, она рывком открыла дверь машины, с силой захлопнула ее за собой и все так же молча пошла к дому.
Я не собирался идти за ней. Моя голова раскалывалась. Я не мог даже представить, что чувствовала Лена. Было тяжело переживать смерть матери, но даже я не мог представить, каково пережить то, что твоя мать жаждет твоей смерти.
Моя мама навсегда ушла от меня, но я не чувствовал себя брошенным. Она словно приковала меня к Амме, отцу, Линку, Гатлину, прежде чем уйти. Я чувствовал её на улицах, в доме, библиотеке, даже в кладовке. У Лены никогда этого не было. У нее не было таких привязанностей, она дрейфовала в свободном плавании, как бедняцкая переправа на болоте, как сказала бы Амма.