Клер не видела обоих вот уже много лет. В тот памятный День матери ей даже в голову не пришло купить для Герды сирень или конфеты, ведь именно из-за мачехи она ушла из дома. Клер не могла найти оправдание выбору отца. Такое впечатление, что он убил саму память о первой жене — веселой, свободной и красивой женщине. Лила (так звали маму Клер) тоже была музыкантшей, правда, скорее классического направления, и за неимением другой сферы применения своего таланта играла на церковном органе. Сохранились фотографии Лилы: пепельная блондинка, с широкой костью, как и Клер, с такими же пухлыми губами и большими голубыми глазами. Разве можно променять такую женщину на тролля в перекрученных чулках и ортопедических сандалиях?
Даже в такой дыре, как Старрукка, штат Пенсильвания (или Старуха, как называла родной город Клер), Герду считали ужасной скрягой. Она мыла пластиковые тарелки, отвергая сам принцип одноразового использования посуды. Герда в жизни не выбросила ни одной банки, ни одной коробки, и все они громоздились на кухне грозными, покрытыми копотью утесами.
Но самое ужасное, что Герда жестоко обращалась с Клер — так жестоко, как злая мачеха из страшных сказок. Можно без преувеличения сказать: она сожалела, что Клер не умерла вместе с матерью. Однако девочка вовсе не годилась на роль жертвы и всегда давала сдачи. Если Герда пыталась отшлепать ее, Клер предусмотрительно прятала под колготки книгу, и мачеха больно ударялась сама. А когда Клер впервые надела туфли на высоких каблуках и Герда назвала ее потаскухой, девушка, протискиваясь по забитой коробками кухне якобы случайно наступила мачехе на ногу в сандалиях с открытым носком.
Когда Клер исполнилось шестнадцать, она убежала из дома, чтобы больше никогда не возвращаться в Старуху. Вот потому-то в День матери, всего каких-нибудь семь месяцев назад, Клер даже и не вспомнила о Герде. Зато в ее памяти всплыли размытые образы, связанные с родной матерью. Без сомнения, Лила была добра. Клер смутно помнила мамин цветочный аромат, прикосновение ее губ к своей щеке. В младенчестве она все время плакала, и Лила укачивала ее перед сном. У нее осталось только одно отчетливое воспоминание о маме, и было это, как говорится, «прелесть что такое».
Лила кормила дочь грудью, и, видимо, настал момент, когда пора было заканчивать кормление. Умоляя покормить ее еще немного, Клер протянула ручонки к маминым «титечкам», и Лила, немного поколебавшись, сказала со смехом: «Почему бы и нет? Конечно, милая». И хотя прошло уже более тридцати четырех лет, вкусовые рецепторы Клер по-прежнему помнили этот вкус любви, напрямую переданный матерью.
А по поводу официального праздника у Клер не было никаких сантиментов. Она думала: «О, День матери — очередной повод опустошить кошельки покупателей». И действительно, поздравительные открытки и сирень, розы и шоколад — целая индустрия, изобретенная для выражения любви, хотя настоящая любовь от календаря не зависит.
Но именно в тот день у цветочно-фруктового лотка жизнь Клер изменилась. В очереди перед ней стояла женщина маленького роста, с прямыми каштановыми волосами, симпатичная, но вроде бы ничем не примечательная. Зато на руках у этой женщины сидела совершенно необыкновенная малышка. Она посмотрела на Клер. Да-да, девочка действительно на нее посмотрела, причем каким-то невероятно осмысленным, взрослым взглядом. Она была умненькая, эта малышка. Вперив в Клер свои огромные голубые глаза, она словно бы спрашивала о чем-то важном: «Зачем? Почему?»
Но Клер могла бы забыть об этом странном ребенке, если бы не случилось то, что случилось. Маме девочки надо было уложить покупки в сумку, и она посадила малышку на прилавок. Клер первой заметила, что кроха вот-вот соскользнет, и бросилась к ней, не раздумывая, чисто рефлективно. К счастью, падение удалось предотвратить.
— О господи, — выдохнула женщина, — спасибо вам…
Должно быть, незнакомка догадалась о чувствах Клер по выражению лица: поймав младенца, Клер ощутила, что попалась сама. Благоухание волос, мягкость младенческой кожи, невероятная плотность этого маленького существа. Вес девочки ощущался как-то по-особому — она была тяжелой и легкой одновременно.
Впоследствии Клер вспомнила один старинный афоризм: «Ты не чувствуешь жажды, пока тебе не предложат воды». Вдохнув аромат младенца, она впервые испытала тягу к материнству.