— Узуту! Узуту!
Это был новый боевой клич. За ним последовал дикий вопль:
— Гази! Гази! — Крови! Крови!
Коломб нажал спусковой крючок. Одна лошадь вздыбилась и упала. И тут воины второго отряда посыпались под проволочную ограду и бросились на последнюю шеренгу, в то время как первый отряд кинулся наперерез перепуганным насмерть лошадям в голове колонны. Мбазо выстрелил, за его выстрелом послышались еще разрозненные выстрелы и показались огненные вспышки: это стреляли воины, залегшие в кустарнике. Раздались крики и проклятья застигнутых врасплох полицейских, ржание раненых лошадей, но громче всего прозвучал устрашающий клич: «Узуту! Узуту!» Тем временем ассагаи, копья и палицы кромсали мясо и кости.
Один кавалерист издал пронзительный вопль, когда широкое лезвие ассагая вонзилось ему в спину. Другой, лежа на земле с обломком копья в горле, молил:
— Не бросайте меня, не бросайте меня, спасите меня, ради бога.
Он закашлялся. Какой-то сержант, стараясь сдержать свою лошадь и одновременно вытащить револьвер, получил свинцовую пулю из старого шомпольного ружья прямо в затылок. Не издав ни единого звука, он сполз с седла и упал в канаву, глядя в небо широко раскрытыми глазами. Из-за облаков выплыла луна. Впереди полицейские спешились, но на них уже наскакивали на храпящих, испуганных лошадях задние, стараясь спасти экипаж. Одна женщина потеряла сознание, а другие, прижавшись друг к другу, рыдали и молили бога:
— О господи, спаси нас… О господи, спаси моего сыночка… Господи Иисусе, смилуйся над нами, взгляни на нас.
Спешившиеся кавалеристы побежали на помощь к своим товарищам, успевшим укрыться за скалами. Иные время от времени припадали на одно колено, чтобы дать залп по черневшему вдоль дороги кустарнику. По дороге промчалась лошадь без всадника. Они пропустили ее и, стараясь сохранять самообладание и дисциплину, побежали дальше к темнеющим скалам.
Заглушая грохот стрельбы, прозвучал леденящий кровь птичий крик. Зулусы бесшумно поползли назад, а на залитой кровью дороге остались кучи убитых и раненых солдат. Коломб стрелял беспрерывно, поминутно перезаряжая винтовку, пока воины не вступили в рукопашную схватку с противником, и теперь он видел, как они проползли мимо него, нырнули под проволоку и скрылись в чаще. Они тащили захваченные у своих жертв шлемы, винтовки, патронташи и шинели. Их копья потемнели от крови, ибо те, кому не удалось убить солдата или лошадь, старались хоть на ходу вонзить оружие в лежащие на дороге трупы. Четверо волокли тело сержанта, и Коломб пошел за ними. Весь бой продолжался меньше десяти минут. Среди людей Бамбаты не было ни одного убитого. Снадобье помогло!
Выстрелы со стороны дороги учащались, и воины вынуждены были бросить труп сержанта и спрятаться за скалы. Вскоре они опять подползли к нему и перетащили его за камни. Труп оставлял за собой липкий след крови, пока они не вышли на коровью тропу, где могли двигаться быстрее, волоча свой трофей за ноги. Коломб обогнал воинов и вскоре оставил их далеко позади. Он знал, для чего им нужен этот труп, их восторженное хвастовство и песнопения над поверженным врагом говорили об этом достаточно красноречиво, но он не намерен был в этом участвовать. На небольшой прогалине он увидел нескольких мужчин, стоявших в безмолвии. Лунный свет, проникая сквозь голые сучья кедровых деревьев, освещал распростертую на одеяле человеческую фигуру. Это был знахарь Малаза. Он ругался, что-то бормотал и как бешеный скрежетал зубами. Человек, стоявший на коленях рядом с одеялом, наклонился над знахарем, зажег спичку, и Коломб увидел, что это проповедник Давид. У Малазы были прострелены мышцы обоих бедер, и его сухое, тощее тело, охваченное судорогами, корчилось от боли, заставляя стучать и звенеть все костяшки, рожки со снадобьями и пузыри, которыми он был увешан. Среди воинов, принесших его сюда, был Мбазо. Юноша улыбнулся, увидев Коломба.
— Вонючий пес сам получил рану. Он забыл принять свое собственное снадобье.
Воины засмеялись. Казалось, несчастье Малазы разрушило чары страха, которыми он их околдовал.
— Оставьте его на съедение шакалам, — сказал Коломб.
— Нет, братья мои, — возразил Давид, — вы должны унести его. Предоставим богу судить его за грехи.
Подошли четверо, тащившие труп сержанта, и Малаза медленно приподнялся и сел. Он был похож на гиену, почуявшую падаль. Выкрикивая приказания, он заставил воинов поставить его на ноги и, схватив ассагай, вонзил его в сердце покойника. Затем он отрезал четыре пальца с левой руки сержанта и засунул их в свой сафьяновый мешочек. Давид отвернулся и закрыл глаза.