Бамбата и племя зонди не только выполнили свой долг: они сделали нечто большее. Они вызвали к жизни мятеж, который горел в сердце каждого зулуса, и с нетерпением ждали, когда пламя разгорится. Вождь восстания понимал, что его задача — поддерживать активное сопротивление, но удары, наносимые ему, становились все тяжелее; он понимал, что, если ему не удастся привлечь на свою сторону новые силы и охватить восстанием глубокий тыл белых, он будет начисто уничтожен армией, превосходящей мятежников по численности, по количеству боеприпасов и продовольствия. Его запасы продовольствия угрожающе таяли, ибо части белых и зулусов-наемников грабили и захватывали все, что попадалось им под руку. С тех пор как к нему примкнул Сигананда, удалось уговорить присоединиться к восстанию только одного вождя — надменного старика по прозвищу Глаз Зулуса, который когда-то сражался против имперской армии и род которого уходил корнями в героическое прошлое. Он пришел с севера и принес с собой высокомерное отношение к столь мелкому вождю, как Бамбата. Временами он спрашивал: «Кто этот человек?», а говоря о Бамбате, называл его «незнакомцем». Но подвиги, совершенные Бамбатой, создали ему легендарную славу и породили почтительно-суеверные слухи о его бессмертии.
Бамбата прекрасно понимал, что его бессмертие не имеет никакой цены, если число воинов его армии не возрастет, а главным препятствием этому была нерешительность вождей. Со всех сторон ему давали советы, и он продолжал мчаться вперед, как черный горный орел, увлекаемый вихрями и встречными течениями неодолимого урагана. Восстание укрепило его положение, но он стал более одинок и часто ночами бродил по степи, следя за лучами прожекторов полковника Эльтона, озарявших синевато-белым светом вершины гор и ущелья. Иногда он брал с собой проповедника Давида и быстро, без устали, шагал милю за милей, утомляя своего маленького спутника и беспрерывно задавая ему вопросы: он старался постичь неведомое и заглянуть в будущее. Он испытал глубочайшее удовлетворение, услышав признание проповедника: «Один господь может ответить на этот вопрос».
В серьезных случаях он советовался с отважным военачальником Мангати и с Какьяной, олицетворявшим беспокойный и ожесточенный дух восстания. С Пеяной он держался холодно и настороженно. Однажды он взял с собой в разведку Коломба.
— Ночь принадлежит нам, день — им, — сказал он.
Они перешли через реку, пробираясь вброд по пояс в ледяной воде, и вышли в районе Наталя. Вождь ориентировался на местности, как рысь, и, казалось, располагал тайными сведениями, о том, где его ждет пастух или закутанная в одеяло женщина с донесением о передвижении белых войск. Сейчас они находились на земле вождя Ндабулы. Было известно, что молодые воины этого племени стремятся присоединиться к восставшим, но что вождь их никак не отважится на этот решительный шаг. На более открытых участках здесь постоянно рыскали войсковые части, вооруженная полиция и банды резервистов, многие из которых были бурами и немцами, и молодые воины и женщины следили за ними из тайников в горах. Они знали, что произойдет, если они примкнут к восставшим: через несколько недель от их хижин останется лишь куча пепла, последние коровы и козы будут угнаны, девушки изнасилованы, а детям придется выкапывать корни растений в степи, чтобы не умереть с голоду. Они знали также, что часть издавна принадлежащих их племени земель будет отторгнута и передана белым фермерам для взимания непомерной арендной платы. Выбор был труден. Но тем не менее племя с каждым днем таяло, так как воины на свой страх и риск уходили за реку. Мятеж превращался в революцию, направленную не только против белых, но и против вождей, против обычаев, освященных веками. Превращение это происходило слишком медленно, зародыш пустил лишь тонкий росток, похожий на ядовитую травинку умтенте. Бамбата чувствовал и одобрял это, как все, что служило его целям. Но он не хотел ускорять ход событий и не обольщался. Было, уже слишком поздно, время ушло; охотник не может бегать быстрее своих собак. Однако ни одной из этих мыслей вождь не делился со своим телохранителем. Но, когда он задавал свои вопросы, иногда непонятные и туманные, а потом размышлял над ответами, Коломб знал, чтό у него на уме. Если Бамбата взял с собой именно его, человека, который умел мыслить даже смелее своих единоверцев христиан, — значит, он ставил его в пример военачальникам и воинам импи.
Когда они, перейдя реку в другом месте, возвращались на заре в лагерь, Коломб чувствовал усталость. Однако он ни знаком, ни словом не обмолвился об этом и не отставал от рослого Бамбаты, который большими быстрыми шагами неутомимо двигался вперед с нечеловеческой выносливостью и решительностью. Вот он скрылся в кустарнике, вот его силуэт появился на вершине холма. На прощанье Бамбата решительно сказал: