На железнодорожной станции замерцали огни, и у платформы остановился поезд; прожектор паровоза прорезал бледно-желтым лучом морозную дымку тумана. Окоченев от холода, Том направился к станции. Поселок спал, только шипел, выпуская пар, локомотив, да, мягко журча, бежала по скалистому руслу река. В пекарне горел свет, поэтому Том слез с лошади и постучался.
К двери подошла миссис О’Нейл.
— Добрый вечер, — сказала она, — что вам угодно?
Он не придумал, что сказать. Она не узнала его, и ему внезапно захотелось извиниться и уехать. Он был слишком подавлен и измучен, и ему не следовало заезжать. Но тут она вышла за порог и коснулась его раненой руки.
— Это же Том Эрскин! Боже мой, мальчик, ты совсем замерз и, кажется, болен. Входи скорей.
Он сидел в большой теплой пекарне и смотрел на угли, мерцавшие за решеткой печи. Машинально он вытащил револьвер, разрядил его и снова сунул в кобуру. Миссис О’Нейл разогрела еду и открыла бутылку пива. Она села напротив него и смотрела, как он ест одной рукой.
— У тебя плохой вид, Том. К тому же ты ранен.
— Да, я был ранен в руку, но все уже почти прошло.
Она сунула в печь новую порцию только что поднявшихся хлебов и вернулась к столу раскрасневшаяся, с блестящими глазами.
— Ты уезжаешь? — удивленно спросила она.
— Я должен быть утром в Ренсбергс Дрифте.
— Но ты не сумеешь добраться туда до утра.
— На свежей лошади добрался бы. Попытаюсь достать лошадь в Раштон Грейндже.
— Маргарет будет огорчена, что ты ее не застал.
— Передайте ей от меня привет, самый горячий привет.
Старушка подошла к двери, пристально глядя на него.
— Что-нибудь случилось, мой мальчик?
— Нет. Теперь благодаря вам, миссис О’Нейл, я чувствую себя гораздо лучше.
— Я говорю не об этом.
— Я расскажу вам все… Я хочу рассказать вам и Маргарет. Но в другой раз.
Она расцеловала его в обе щеки и подала ему фуражку.
— Маргарет будет очень огорчена, — повторила она.
Тела двух женщин, бабушки и жены Коломба, были зашиты в одеяла. Колени их были согнуты, головы опущены на грудь; волосы были сбриты и зашиты вместе с ними, а плод, который мог бы быть мальчиком — первенцем Коломба, покоился у груди матери, завернутый в кусок ткани. Прислоненные спинами к опорным столбам, они сидели в ожидании погребения, которое должно было произойти в вечерних сумерках. В краале некому было позаботиться о том, чтобы их похоронили по христианскому обычаю, да это и не имело теперь значения. Крест, принадлежавший Коко, положат рядом с ней в могилу, вот и все. Смерть смела все различия, и эти две женщины, сидевшие в позе утробного плода, «возвращались туда, откуда пришли». Оплакивая их смерть, все женщины и дети крааля скорбно причитали тихими голосами.
При свете огня и бледном утреннем свете Том смотрел на двух покойниц; за все время этой неравной борьбы он не видел более яркого воплощения смерти. Он пошел в большую хижину Но-Ингиля. Старик, закутавшись в меховое одеяло, сидел у огня. Он велел своей младшей жене поднять его и по всем правилам приветствовал Тома.
— Тот, Перед Кем Отступает Преступник, — хриплым голосом сказал он.
Том протянул ему флягу с бренди. Старик взял ее дрожащими руками и с достоинством отставил в сторону.
— Мой скот был возвращен мне, и дом мой продолжает стоять, — сказал он.
Он знал, что нет таких слов, какими он мог бы поблагодарить Тома, и что вполне достаточно перечислить факты.
— Я не знаю всего, что было сделано, Том. Я пошлю во все хижины, узнаю и скажу тебе.