— Ты слишком многого хочешь, зулус, так ты скоро захочешь и белых женщин.
На это ответить было нечего; ведь это было все равно что сказать: «Ты хочешь достать луну с неба». Человеку не нужна луна, хотя она постоянно висит у него над головой, иногда невидимая и холодная среди далеких звезд, а иногда такая большая и близкая среди ветвей деревьев в летний вечер. Человек живет своей собственной жизнью, греется у своего очага и никогда не говорит обо всем, что приходит ему в голову, точно так же, как белая женщина может спать со своим слугой, но никому не говорить об этом.
Позднее, в темные часы ночи, он часто разговаривал со слугами из этих домов. У каждой белой семьи были слуги: повара, садовники, конюхи. Иногда среди них попадались индийцы, но больше всего было мужчин-зулусов. Мужчины, в прошлом воины, которые легко могли свернуть шею волу, теперь разжигали в кухне огонь для белых женщин, прислуживали им за столом, выносили за ними помои и ночные горшки. Они вставали до зари, и Коломб иногда встречал их и мог перекинуться с ними несколькими словами. Они угощали его куском холодного пирога или ломтем хлеба с мясом, и он жевал все это по дороге. Он умел читать записки, оставляемые в кувшинах хозяевами домов, а неграмотные разносчики молока работали только по памяти, и любая перемена всегда сбивала их с толку.
Владелец молочной, выдавая ему его первое жалованье, с минуту смотрел на него, подняв одну бровь, как бы желая сказать: «Не знаю, что думать о тебе, парень, но смотри не попади в беду».
— Ты мне подходишь, — рявкнул он и начал бранить и поучать следующего разносчика, урезая за что-то его жалованье.
Коломб отправился в город, где за полкроны купил красивую книгу в черном переплете с золотым крестом на обложке. Это было Евангелие, переведенное на зулусский язык епископом Коленсо. Он попросил продавца отправить книгу мисс Брокенша для Розы Сарона.
Изучив каждое дерево и каждый камень на своем пути, Коломб приступил к переговорам с прислугой в домах. Сначала ему лишь изредка удавалось раздобыть отдельный патрон или ржавый карабин времен прошлых войн, незаметно вынесенный из чулана. Следовало соблюдать осторожность — никто не должен был заметить пропажу оружия. Ружье поновее запихивали в угол и заваливали зонтиками и тростями, затем в одну прекрасную ночь оно исчезало. Коломб увозил со двора свою тележку с молоком, а снизу, под кузовом, двумя рядами проволоки была привязана винтовка. Он прятал ее среди досок, принадлежавших какому-то старику строителю, на пустыре возле реки, и потом забирал ее оттуда в свободную от работы ночь. Он носил комбинезон разносчика молока; на спине синими буквами было написано название молочной. Иногда его останавливал полицейский патруль, и полицейские бесплатно отпивали несколько глотков молока. Это казалось ему забавным. Они утверждали, что пробуют молоко, желая убедиться, не разбавлено ли оно водой, а владелец молочной возмещал нанесенный ему убыток тем, что на следующий вечер добавлял в молоко вдвое больше воды.
Приближалась середина лета. Предстояло собрать подушный налог за год, и дата сбора уже дважды откладывалась. Власти некоторых районов стали просить о пополнении местных отрядов конной полиции, но министерство не могло распылять свою ударную силу. Газеты публиковали слухи о пропаже нескольких тысяч ружей с ферм и из городских домов, поэтому в течение нескольких дней Коломб ничего не мог собрать. Ни одного патрона. Отряд конной полиции расположился в здании женской школы вблизи рыночной площади, и на улицах появлялись то полицейские патрули, то отряды кавалеристов. Затем Коломб обнаружил, что некоторые слуги из числа тех, что помогали ему добывать оружие в домах их хозяев, сбежали. Это был крайне необдуманный поступок. Он ведь советовал им прикидываться дурачками и все отрицать, если их спросят. Но два-три человека убежали, и белые метались, как ошпаренные кошки. Разносчики молока продолжали свою работу, по-прежнему плелись за своими уродливыми, горбатыми телегами баки, все так же появлялись на рассвете уличные подметалы и мусорщики, а за ними разносчики газет, нагруженные пахнущими типографской краской газетами. Белые доверяли слугам, но на незнакомых зулусов смотрели с подозрением. В памяти вновь возникала война с зулусами, страшная резня тех времен, и белыми невольно овладевали смутный страх, сознание своей малочисленности по сравнению с черной массой, боязнь, что их всех могут убить в одну ночь. И люди рассуждали так: «Что бы ни случилось, на старика Сикспенса, Джима или Чарли можно положиться. Он был предан нашей семье пятнадцать лет. Нельзя доверять только испорченным кафрам, всяким там выскочкам из миссий». У Таун-хилла производились дорожные работы, и люди слышали взрывы. Они говорили: «Динамит — это дорожные работы. Похоже на пушки». Они смотрели друг на друга отсутствующим взглядом, и смутная тревога не проходила.