Линда протянула Тому руку, когда ему наконец удалось пробраться сквозь толпу. Капитан Хемп демонстративно удалился, и она сейчас же сказала:
— А где Атер?
Том, очевидно, почувствовал какие-то новые нотки в ее голосе, краска постепенно залила его лицо, а вены на висках вздулись.
— А, вот и лейтенант Эрскин. — Клайв Эльтон шутливо подтолкнул его вперед. — Пожалуйста, развесели нас. Линда так удручена, что мы не в состоянии вынести этого.
Линда, улыбаясь, взглянула на Клайза. «Никому не удастся вывести меня из себя», — казалось, говорила она и взяла Тома под руку. Они вышли в освещенный фонариками сад, где Линда, вертя в пальцах бокал с шампанским, уселась в плетеное кресло, а Том стал рядом.
— Не знаю, за кого они меня принимают, — сказала она спокойно, но неожиданно горько. — Как будто я не вижу, что написано на их лицах и как они гордятся своими наградами за битвы при Коленсо, Ледисмите, Мафекинге. Почему они не надевают орденов за остров Святой Елены и Вентвортский концентрационный лагерь? Том, мне стыдно. Мне было так весело, я была так счастлива, я закрыла глаза на все это, но забыть я не могу. Просто не могу.
— Такая уж это страна, Линда. Ты не должна забывать. Сделанного не воротишь, и в конце концов для победителей все оборачивается в десять раз хуже, чем для побежденных.
— Ты не веришь в борьбу?
— Я не верю в то, за что борется сильнейшая сторона.
Она отпила из бокала.
— Знаешь, губернатор очень мил. Он просил меня называть его оомом Генри. Как тебе это нравится? Он произносит «Ум-Генри», как будто это имя кафра.
— Ум-Таки — Человек, Застигнутый Врасплох. Так, наверно, его и прозвали зулусы.
— Хорошо, что здесь нет оома Стоффеля. Если бы он сейчас увидел меня, у него был бы разрыв сердца.
— Шестнадцать быков не смогли бы затащить его сюда. Он, должно быть, в Мисгансте с Оумой.
— Поставь на стол, Том, — попросила она, передавая ему бокал. — Я чувствую себя виноватой перед ним. Хотя мне все равно придется все рассказать Оуме.
Она встала, и они медленно пошли по лужайке. В темноте она повернулась к нему, и во взгляде ее ясных глаз было что-то необычное, вызывающее.
— Если ты такой, Том, то почему же ты надел мундир, почему стал офицером?
— Ты хочешь сказать: если я отнюдь не жажду начать драку?
— Нет, Том, я имею в виду твои мысли, как у миссионера.
Он помолчал минуту, задетый ее сравнением.
— Видишь ли, — начал он, словно она и не произносила этого слова, — у меня есть взвод легкой кавалерии. Это все ребята из Конистона. Они верят мне, и я знаю, что они все скромные, хорошие парни и пойдут за мной в огонь и воду. Если бы не я был их командиром, то, возможно, ими стал бы командовать какой-нибудь негодяй, вроде… Ладно, это не имеет значения. Одним словом, какой-нибудь мерзавец.
— Твой Конистонский взвод — настоящая маленькая армия. Странный ты, Том. Извини меня за то, что я сравнила тебя с миссионером. Ты хорошо стреляешь?
— Средне, — ответил он.
— Но ведь ты получил серебряную медаль за стрельбу.
— Это не такая уж большая заслуга. В конце каждой недели нас всех непременно заставляют тренироваться на стрельбищах. В Натале нет ни одного человека, который не сумел бы попасть в один из трех стогов сена на расстоянии в пятьдесят ярдов.
— Это хорошо, — мрачно заметила она. — Но говорят, что капитан Хемп — искусный стрелок.
— Верно. Он просто сверхъестественно меткий стрелок.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что это так и есть. Он не способен промахнуться. Он может в шутку срезать из винтовки поля со шляпы. Он никогда не выстрелит в птицу просто, а непременно собьет ее с каким-нибудь фокусом. Я видел однажды, как он на пари, скача галопом по неровной дороге, всадил шесть пуль из револьвера в четыре лежавшие на земле дыни. Вот что можно услышать о нем, и все это чистая правда.
— Тебе это, кажется, не нравится.
— Я не люблю ничего сверхъестественного.