Скоро он обнаружил, что по всем расчетам он уже дважды проплыл нужное расстояние. Внезапно его охватил страх, и он повернулся боком против течения, напрягая все силы, чтобы удержаться в таком положении, и пытаясь в то же время двигаться дальше. Сотни острых иголок неожиданно впились ему в грудь. Его пронесло над верхушкой уаг-н-биетьи — акации с колючками вместо листьев. Он отчаянно рванулся вперед и ухватился за ветки — куст выдержал.
Теперь, как только он сумел встать на ноги, ему стало легче, он почувствовал себя увереннее. Вода доходила ему до плеч, но под ногами у него была дорога, и он начал ощупью пробираться вперед, цепляясь за кусты до тех пор, пока не выбрался из стремнины. На свежем воздухе царапины на теле причиняли острую боль, и он подумал, что вид у него, должно быть, совершенно нелепый; весь израненный, полуголый, он тащился наверх, как выброшенный на берег Гулливер, навстречу новым приключениям. Мысль перебраться вброд в конце концов оказалась не такой уж удачной. Но отступать было поздно, даже если Линда, Оума и Стоффель теперь уже в постели. Он надел ботинки и выжимал мокрую рубашку, когда услышал чьи-то стремительные шаги, А в следующее мгновение он уже держал Линду в своих объятиях. Она плакала, и он чувствовал на своей груди ее теплые слезы.
— Я знала, что ты приедешь. Я знала, что ты здесь, слава всевышнему, — сказала она на африкаанс. — О, слава всевышнему.
Она шептала бессвязную молитву радости и благодарности, а он обнимал ее, всем существом впитывая ее теплоту и свежесть.
— Не плачь, любимая, — сказал он.
— Том, я просила господа бога простить меня, я просила Иисуса. Зачем я мучаю себя и зачем приношу тебе горе? Том, зачем я это делаю?
— Ты доставляешь мне только счастье, Линда.
Она провела руками по его телу и ахнула:
— Том, ты весь в шишках и ссадинах, а это… это кровь!
— Царапины, — сказал он, смеясь. — Меня поймала уаг-н-биетья.
Она наклонила к себе его голову и поцеловала его.
— Бедный мальчик, если бы я поймала тебя в свои руки, я была бы гораздо добрее. Но что сталось с твоей лошадью?
— Я ехал не верхом. Коляска стоит на том берегу. Я приехал в ней, чтобы увезти тебя, Линда.
— Я счастлива. Я никогда еще не была так счастлива. Никогда, никогда. И полчаса назад… Не давай мне вспоминать об этом! Знаешь, я заставила Оуму рассказать мне все и знала, что ты здесь мокнешь под ливнем. Я так боялась, что ты погиб. Ты не можешь себе представить. Если бы тебе суждено было умереть, Том, то и я не стала бы жить.
Он надел мокрую рубашку, накинул на одно плечо пиджак, и они стали медленно подниматься по каменистой тропинке к ферме. Дождь почти перестал. Когда они умолкали, она пела про себя благодарственный псалом или «Песнь песней» — она сама не знала, что именно.
По тропинке с фонарем в руках спускался Стоффель. Мгновение он как-то странно смотрел на Тома, а потом протянул ему руку.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер, оом.
— Плохая погода для поездки.
— Да, оом, очень неприятная.
Линда сжала его руку и рассмеялась.
На следующее утро они отправились за коляской. Вода спáла, и они легко перешли поток, который был теперь заключен в прочные песчаные берега. Том искоса взглянул на разрушения, учиненные водой: на деревья, вырванные с корнем, на сдвинутые с места валуны, — и ничего не сказал. Но он увидел, что накануне в темноте неверно рассчитал расстояние. Линда угадала его мысли.
— Здесь ты переплывал? — спросила она.
Он утвердительно кивнул головой. Как она ошибалась в нем, подумала она. Когда он вот так, молча, смотрел на нее, она чувствовала себя в тепле и безопасности, и сердце ее радостно билось в груди; такие же чувства испытывала она, когда он говорил своим низким ровным голосом, многое скрывая от нее, ибо такова уж его натура — он всегда застенчив и сдержан. Возможно, он будет всегда скрывать от нее что-нибудь, и ей придется примириться с этим, ибо у настоящего мужчины постоянно должна быть своя таинственная жизнь, как у леопарда, и опасно следовать за ним в его тайны. Том был настоящим мужчиной, и когда она обняла его ночью и ощутила мокрую кожу и тугие округлые мускулы его рук, груди и спины, это ощущение опьянило ее, как вино.