Полковник Эльтон произнес свою речь низким, хриплым голосом. Он притворялся скромным служакой, преданным и верным правительству и монарху. Власть приняла мудрое решение несколько ограничить действия солдат. Но их долг ясен и будет выполнен невзирая ни на что: они призваны охранять жизнь, дом и честь своих жен и детей и обеспечить будущее развитие цивилизации.
— Казни жестоких и кровожадных мятежников, врагов нашего народа, приостановлены. Будем верить, что это тоже мудрое решение и что справедливость при всех условиях восторжествует.
Он отдал честь и приказал распустить солдат.
Затем были созваны эскадронные сборы, и толпы людей в хаки расходились по своим эскадронам. Допоздна продолжались речи; солдаты шумели, требуя «свободы действий для полковника Эльтона». Том все эти часы волнений провел вместе со своим взводом. Ему пришло в голову, вот, наверное, «железнобокие» Кромвеля точно так же обсуждали какой-нибудь великий и важный вопрос, касавшийся судеб государства и веры. Эти фермеры, адвокаты и торговцы в солдатских мундирах, что требовали в ту ночь беспощадного террора, были их потомками. Была составлена петиция на имя премьер-министра в Питермарицбурге. Она содержала протест против вмешательства имперского правительства в дела самоуправляемой страны и утверждала, что только местные власти в состоянии правильно понять проблемы Южной Африки. Войска должны получить разрешение сломить хребет кровожадным мятежникам, чтобы этим предотвратить резню. Петиция была переписана в нескольких экземплярах и разослана по подразделениям для сбора подписей. Нашлись такие, кто отказался подписаться под ней, и их долго уговаривали. К Конистонскому взводу подошел офицер карабинеров, и Том, как бы между прочим, спросил его, что сталось с Атером Хемпом.
— Последнее время он был в Матабелеленде. Но он вернется, даже если ему придется проделать весь путь пешком.
— Он многим рискует.
— Как и все мы. Вот петиция.
— Дайте ее сначала солдатам, — сказал Том.
— С вашего разрешения, лейтенант, офицеры подписываются первыми.
Том, не взглянув на петицию, передал ее сержанту Дональдсону.
— Отнеси солдатам, — сказал он.
Петиция быстро вернулась, гораздо быстрее, чем он ожидал, и он почувствовал странную дрожь ликования. Он зажег спичку и развернул бумагу. Петиция была подписана восемью именами — это не составляло и одной пятой взвода. Том сложил ее и вручил офицеру карабинеров.
— Вы не подписались, лейтенант.
— Я и не собираюсь. Мои солдаты против, и я тоже.
— О вас будет доложено.
— Пожалуйста, и добавьте, что, когда нет приказа, мы делаем то, что считаем правильным.
Том ежедневно писал Линде, но письма свои не отправлял. Цензурой ведал полковой адъютант майор Кэвелл. Среди сотен боевых офицеров он слыл гуманным и выдержанным человеком, но даже в его руки Том не рискнул бы отдать свое письмо. Под предлогом необходимости пополнить запас лошадей он послал в Конистон Малкэя и дал ему парусиновый мешочек с письмами Линде. В последнем письме он написал:
«На письмах я проставил номера, так что, читая их по порядку, ты будешь следовать за мной в моем путешествии. Если оно приведет тебя в отчаяние, то это потому, что оно и впрямь было адским кошмаром, скверным и бесполезным занятием. Скоро я буду дома. Да, я часто говорил себе это, как ты увидишь. Мысль о возвращении к тебе — единственная моя отрада. Линда, сейчас злые времена. Борись с ними, любовь моя. Я был бы несправедлив к себе самому и к тебе, если бы не сказал, что всем сердцем ненавижу эту демонстрацию знамен. В ней нет никакой нужды, и просто стыдно делать то, что мы делаем. Никакого мятежа нет, а что из всего этого получится, я не знаю. Сегодня я узнал, да и ты, должно быть, уже слышала, что Лючарс обстрелял и поджег крааль Ндабулы в бассейне Тугела. Значит, события приближаются к нашему дому, и я все больше и больше стремлюсь вырваться отсюда. Нам не говорят, в чем тут дело и почему Ндабула заслужил подобное наказание. Наша часть тоже обстреливала краали и угоняла скот только по одному слову какого-нибудь напуганного фермера, которому не поверили бы ни в одном суде, скажи он это там.
Я посылал тебе телеграммы, чтобы ты знала, что я жив и здоров. Опасности нет никакой, и, оказать по правде, нет и никаких причин держать нас здесь. В воскресенье будет последнее оглашение в церкви. Линда, давай повенчаемся без всякой шумихи и уедем в горы на неделю-другую. У одного моего приятеля есть чудесный домик у вершины Замка Великана, куда он ездит на рыбную ловлю. Там в апреле иногда идет снег. После этого мы сможем подумать о поездке за границу на несколько месяцев, а потом — работать. Мне уже надоело по существу быть управляющим имением отца, я сам хочу купить ферму и работать на ней. Мне хотелось бы владеть фермой на отцовской земле, но если отец не захочет продать ее мне, то в любом другом месте есть миллионы акров земли. Я не хочу быть бизнесменом, или надутым от важности помещиком, или рантье. Вот какие мысли, может быть несколько горькие, занимают меня последнее время, и мне необходимо поговорить обо всем с тобой. Тебя я представляю себе такой, какой ты была в Раштон Грейндже, а не в укреплениях майора Гаспара. Я уверен, что майору очень хотелось бы закончить свою военную карьеру в блеске славы, отражая воюющие орды варваров. Да благословит его бог, но боюсь, что его постигнет разочарование. Будь приветлива с Тимми, он славный и честный парень, а его глубокая преданность значительно облегчает мне жизнь. Я заездил одну из своих лошадей, но старый Ураган, должно быть, сделан из стали. Никогда ни за что не расстанусь с ним. У меня в голове уйма вопросов, но лучше отложить их до нашей встречи. Я люблю тебя. Это будет моим вечным ответом тебе, Линда. Люби меня всегда, всегда, дорогая. Том».