— Никто не называл его предателем.
— И, во всяком случае, мятеж, кажется, с треском провалился.
— Этого я не знаю. Том писал мне, и его письма заставляли меня цепенеть. Потом офицеры говорили, что он очень изменился и что они сомневаются в его лояльности. И вы говорите, что это вас не удивляет.
— Понятно… Значит, я имею к этому какое-то отношение?
— Говорят, что вы имеете влияние на Тома.
Линда никогда прежде не встречала женщины, которая умела говорить так объективно, которая считала брак союзом равных, которая заявляла, что мужчина в час опасности и мятежа может иметь собственные мысли, и ясно намекала на то, что и у женщины есть такое же право. За ее приятной и привлекательной внешностью таился дерзкий и неудовлетворенный ум. Вот почему она могла оказывать влияние на такого юношу, как Том, но именно поэтому она сама не была замужем. Эмма называла ее ирландкой-бунтовщицей, но это было просто злословие. Все буры помнили, что мятежные ирландцы сражались на их стороне против англичан. Расы и нации настолько спутались, что никто не мог разобрать весь клубок ненависти и недоверия.
— Не знаю, что мне и делать, — сказала Линда беспомощно.
— Если вы уважаете честность Тома — а я в этом не сомневаюсь, — вам остается только встретить его так же честно.
— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать.
— Я хочу сказать… Тома никто не сможет вести на поводу или подталкивать. Я не имею никакого влияния на него, если вас это интересует. Но я всегда чувствовала, что он умеет уважать мысли другого. Быть может, он не всегда соглашается, по правде говоря, он слишком упрям. А такой человек может закончить тем, что совсем ничего не станет делать, ибо ему трудно решиться на что-либо определенное.
— О, как вы ошибаетесь! В том-то и беда, что он что-то делает и этим беспокоит своих командиров. Он приказал высечь солдата за то, что тот взял овцу у какого-то кафра.
— Но в то же время Том остается офицером милиции. Вот что я подразумеваю под словом «решиться».
— Значит, вы считаете, что ему следует выйти в отставку, и вы были бы рады, если бы он так поступил?
— Да.
— Теперь я понимаю. Спасибо за правду. Мне остается только одно: молиться и надеяться, что этот день никогда не наступит.
Она встала. Лицо ее было бледно, зрачки сузились. Маргарет подошла к дверям и повернулась.
— Линда, из бурских стрелковых отрядов человек мог уйти, когда ему заблагорассудится.
— Верно, но если он уходил во время войны, его считали дезертиром. Его собственная семья отказывалась от него.
— В прежние времена женщины подавали пример мужчинам. Разве они не сражались бок о бок с мужчинами? Почему бы вам не последовать их примеру, если у вас такие мысли… Я хочу сказать, почему бы вам не вступить в милицию?
— Мне?.. Женщине?
— Да, женщине. Что вам мешает? Такой поступок оценят мужчины, да и Том вас поймет… если вы будете совершенно убеждены в своей правоте.
— Вы просто зло смеетесь надо мной.
— Почему? Линда, я сама поступила бы так, будь я на вашем месте.
Маргарет О’Нейл протянула ей руку на прощание, и Линда снова увидела грусть в ее глазах. Она казалась меньше ростом и печальней. И тогда Линда поняла. Она тоже влюблена, но безнадежно. Линда пожала протянутую ей руку, и глаза ее наполнились слезами.
— Прощайте, мисс О’Нейл, и спасибо. Я всегда буду помнить вас.
— До свидания, Линда.
Как в тумане она увидела Мбазо. Она рассеянно глядела, как проплывали мимо дома и деревья. Если мятеж кончился, если он с треском провалился и был лишь ночным кошмаром, а не реальностью, то все ее мучения кончились и злая клевета на Тома забудется. Они поженятся и спокойно поедут в открытой коляске по извилистым дорогам, все дальше и дальше, к самому подножию голубых вершин.
Но тут она снова вспомнила офицеров в Раштон Грейндже. Их вид говорил совсем о другом… Теперь, когда их кровь взбудоражена, они ни перед чем не остановятся, и в конце концов Том окажется прав. Они жаждут нападения, а не призывают к самозащите.
Вечером в Раштон Грейндж из Конистона прискакал, чтобы объявить тревогу, доброволец в штатском платье, но с патронташем и винтовкой через плечо. Майор Гаспар получил от разведки сведения, на основании которых приказал населению снова собраться в укрепленном лагере. В большом доме из офицеров оставался только адъютант майор Кэвелл — у него был приступ ревматизма. Он, прихрамывая, вошел в рабочую комнату, где Эмма Мимприсс и Линда сидели за шитьем.