— В греческой мифологии сирены были богинями моря с неотразимой внешностью, завлекающие моряков своими песнями на смерть.
Эту часть он мне рассказывал.
— То, что ты делаешь со мной, твое пение, твоя улыбка, притягательный взгляд, я очарован, готов продать душу, чтобы познать больше. Я не могу дождаться, чтобы услышать, что ты произнесешь в следующий раз, что ты наденешь на следующий день, что заставит тебя улыбнуться и рассмеяться. Я вижу, как ты любишь и заботишься о Коннере, Ретте и остальных, и все, что я могу сделать — это завидовать им и пытаться понять, как ощутить эту любовь Лиззи на себе. А затем позволить мне ответить тем же.
Эту часть он мне не рассказывал, рада, что спросила.
Никаких шансов, что это реально. Я не излучаю ничего, что «завлекает» мужчину, особенно такого великолепного, доброго, искреннего и талантливого. Я дошла до резко выраженных галлюцинаций, но молюсь, чтобы это не прекращалось.
— Лиззи, посмотри на меня, скажи что-нибудь. Пожалуйста, скажи, что я не одинок и не схожу с ума. — Это я сумасшедшая, разве он этого не знает? Никогда не чувствовала себя настолько потерявшей контроль, смущенной и готовой прыгнуть с самого высокого обрыва вместе с ним. Сумасшествие. — Лиззи?
— Ты даже не знаешь меня, — бормочу я, опустив взгляд.
— Я знаю твое сердце и твой нрав. Я знаю, что во все, чтобы ты не делала, ты погружаешься с головой, особенно, если это касается любви к кому-нибудь. Я знаю, ты желаешь, чтобы тобой дорожили и заботились, но никогда не попросишь об этом. И я отчаянно хочу узнать остальное.
— Мне не нравится имя Элизабет, потому что так меня зовет отец, а я его ненавижу. Я не хочу, чтобы он находился рядом с Коннером, но по закону, я не могу помешать этому.
Это желание появилась из ниоткуда, но я открылась Кэннону гораздо больше, чем за два года терапии.
— Ты маленькая драгоценная штучка.
Он зарывается лицом в мои волосы, ритмично и медленно вдыхая.
— А теперь, сделай большой глубокий вдох, вдох для меня, — мы делаем синхронный вдох, — и выдох для себя. — Он оборачивает руки вокруг моей талии, не слишком сильно, но это говорит о том, что он меня понял. — Почему ты ненавидишь своего отца? — спрашивает он так спокойно и просто, будто интересуется, какую пиццу я хочу заказать.
Удивительно, но это успокаивает меня и побуждает произнести ответ так же легко.
— Он стандартный нарцисс. Классический случай социопатии.
Я ощущаю и слышу, как он резко всасывает воздух; ага, довольно серьезное обвинение. Но как это ни печально, это правда. Он видит, насколько такая драгоценность, какой он меня считает, наполнена ненавистью.
— И почему ты так считаешь?
Наконец я встречаюсь с ним взглядом впервые за наше так называемое свидание.
— А ты уверен, что это твоя мама — психотерапевт?
— Несомненно, — он наклоняет голову и целует меня в кончик носа, прежде чем я успеваю понять, что произошло. — Теперь продолжай, чаровница. Я не клюну на удочку в этот раз.
— Мне нравится «сирена», а лучше «Лиззи». Чаровница звучит, как зло.
— Возьму на заметку, — подмигивает он. — Хотя ты накладываешь чертовски мощное заклинание.
Я верчусь у него на коленях, чтобы устроиться удобнее, и он тихо стонет.
— Ох, прости, — бормочу я. — Я сделала тебе больно?
Я начинаю слезать с него, но он в одно мгновение снова хватает меня обеими руками.
— Ты не сделала мне больно. Но ты должна перестать извиваться, — уверяет он меня, хотя его заявление звучит довольно напряженно.
— Почему бы мне просто не переместиться? Я не…
— Лиззи, пожалуйста, сиди смирно, — он закрывает глаза, запрокидывая голову к небу, и тяжело выдыхает через раздувшиеся ноздри. — Хорошо, — он тут же возвращается, — продолжай.
Я уже готова спросить, какого черта это было, когда он перемещает нас ближе друг к другу и… ох! Я взволнованно краснею и вскидываю голову, закусив нижнюю губу. Он твердеет под моей попой. Это эротично, но сбивает с толку.
— Я чувствую это, — стону я, не в состоянии остановить себя.
Он смеется, его тело сотрясается, от чего его внушительная эрекция упирается в меня еще сильнее.
— Уверен, что так и есть. Так же, как я болезненно ощущаю, как ты прямо сейчас ерзаешь по нему своей маленькой горячей задницей.
Я поднимаю на него взгляд со своей самой кокетливой улыбкой.
— Прости, я не буду шевелиться.