Несмотря на усилия, мои глаза увлажняются, во рту пересыхает, а пульс ускоряется до угрожающей скорости. Он больше, чем лирик… он опьяняющий. Я не произношу ни слова, потому что ни один ответ, который я бы произнесла, не смог бы воздать должное всем тем вещам, которые он заставляет меня чувствовать, самая примечательная из которых — безопасность.
— Скажи что-нибудь, — шепчет он в мои губы, нежно поддразнивая их своими губами.
— Так ты не веришь по-настоящему в сирен?
Его тихий смех заразителен, и я присоединяюсь к нему, тем более все, что я могла бы сказать… я не могу подобрать слов, но могу выразить в текстах песен.
— Теперь верю.
Я лежу в объятиях Кэннона. Моя голова покоится на его плече, в то время как он ритмично поглаживает мою спину рукой, и в этот момент Коннер врывается в дверь спальни.
— О, нет, Кэннону тоже нравится моя кровать? — он притопывает ногой, словно сварливая старушка.
Я приподнимаюсь, пока Кэннон ставит на паузу наше выступление, мы оба стараемся не засмеяться.
— Нет, приятель, мы просто смотрели фильм, пока ждали твоего возвращения. Хочешь досмотреть вместе с нами? — я хлопаю рукой на место рядом со мной.
— Нет.
Но он все равно садится рядом с нами.
— Бетти, а Кэннон — твой муж?
Я давлюсь смехом. Мой братец и то, что вылетает из его рта — самая большая радость в моей жизни.
— Нет, Коннер, он мой хороший друг, и он смотрит фильм вместе со мной.
— Это хорошо. Потому что девочки не должны быть в постели с мальчиками, если они не их мужья. Так мама говорила.
У меня застывает кровь, а мое тело содрогается от предчувствия беды. Кэннон тотчас ощущает мой страх, разворачивается так, чтобы сидеть с нами в кругу и еле уловимо обнимает меня за талию.
— Что ты имеешь в виду, Кон? Когда мама говорила это?
Вероятно, он выхватил несколько слов из совета, который она дала, возможно, что-то в стиле «никакого секса до свадьбы» и повторил их в своей вариации. Но тоненький голосок в моей голове заставляет меня копнуть глубже.
— Я не знаю.
Он пожимает плечами и неожиданно вскакивает, чтобы изучить свой аквариум.
— У тебя есть с собой телефон? — шепчу я Кэннону на ухо. — Запиши это, не привлекая его внимания.
Прямо сейчас мой инстинкт запускается на полную. Я жду, пока он достает телефон из кармана, и когда подмигивает, что готов, я снова пытаюсь разговорить своего брата.
— Коннер, можешь подойти, присесть и поговорить со мной, пожалуйста?
Он слишком драматично вздыхает, но падает обратно на матрас.
— Приятель, когда мама говорила тебе по поводу мужей и постелей?
— Она не мне говорила, Бетти, она говорила это папиной подруге. «Это мой муж и моя постель, ты, бродяжка! По крайней мере, имей приличие держать это подальше от моего дома!» Она была в ярости.
Столько лет и ничего, а затем откуда ни возьмись, именно сегодня он просто с точностью вспоминает не только ее жесты и мимику, цитируя слова моей матери, он даже изменяет голос, чтобы сымитировать ее. Я трясусь от гнева, почти из первых рук узнавая, что происходило в том доме, но больше от предвкушения, очень надеясь, что воспоминания продолжатся и приведут меня к заключению о том, что я подозревала все это время.
— Что случилось дальше, приятель? — еле слышно произношу я, хоть и напуганная, но все равно желая узнать больше из этой истории.
— А затем я попытался обнять маму, потому что она плакала. Папа кричал на нее. Он заставил, — он прерывается, сжимая кулаки, а его лицо становится красным. — Папа заставлял маму плакать. Он был зол на нее.
Кэннон порывисто придвигается ближе, кончики его пальцев упираются в мое бедро в ободряющем жесте.
— Ты отлично справляешься, Коннер. У тебя потрясающая память. Ты такой умный, — я поощряю его и делаю глубокий бодрящий вздох. — Что еще произошло?
— Я сказал ему оставить маму одну. Я хотел обнять ее, Бетти. На папе было надето только нижнее белье, — смеется он. — Мама сказала, что хочет развода.
Я бросаю быстрый взгляд на колени Кэннона, чтобы убедиться, что его телефон записывает все это. Наконец-то хоть какая-то информация, ключ к тому, что, черт побери, я пропустила, решающий толчок к разрушению моей семьи. Я могла бы заплакать, но также легко и запрыгать от радости, что поначалу может показаться сумасшествием, но нет…неведение было самой тяжелой частью.