— Ну не сказать, чтобы совсем так, но близко, Даросил Карлович. Устал я зело, вымотался, да и проверка препаратами мне и вправду неугодна. Да и оскорбительна будет, — ответствовал я. — Противиться не буду…
— Тогда не надо пока. Заточим вас в казематы сырые, где пробудете до прибытия посольства, — заключил он, под нос пробормотав «ну точно Леший в молодости».
А пока влекли меня в узилище, обдумывал я свои действия и их последствия. Вообще, был тут казус юридический, на базовом правополагании Полисов основанный. А именно, имеючи более прав, более и ответственности имеешь, и никак не наоборот. То есть, гражданин на моём месте право имел только пискнуть скорбно «а может не надо?» но не более. Притом в политическую жизнь он вовлечён и массу возможностей поболе меня имеет.
Ну а я, подданным будучи, вполне вправе был сказать «нет». Понятно, что сие несло с собой негатив некий, да и подозрения. Однако я и вправду был не против «отдохнуть за казённый счёт», а не допросам подвергаться. Вымотался я и перенервничал преизрядно, так что даже с родными опасался встречаться: сорвусь, нагрублю, отношения на пустом месте испорчу, вполне возможный вариант. Это причина первая.
Второй же и более важной причиной было то, что препараты, язык развязывающие, имели весьма неприятные свойства. А именно, помимо «ответа на вопросы» вполне понятного, вызывали они болтливость у допрашиваемого. Этакую потребность с окружающими поделиться, душу излить, причём, чем оберегаемее тайна, тем более потребность выговориться.
Тут куча моментов иных крылась: одарённый мог противиться, блокировать действие, а терапефт и вовсе плевать на препараты, но сие заметно и вызывает закономерные подозрения, трактуемые в ущерб «запирающемуся». Ну а я, по понятным причинам, тайну о Мире Олега имел, а также сомнения в скромности коллег-допросчиков были. Не преступление, прямо скажем, но таковую информацию я находил распространять недальновидным. Начиная от того, что могли меня скорбным разумом принять, заканчивая мной намысленным «бюро по отлову впопуданцев». Пусть и с одним впопуданцем, в моей одинокой роже.
Может и паранойя, да вот реально не хотелось. Ну а поскольку право отказаться я имел, так им и воспользовался. Ну а что глава там на меня смотреть косо будет (что отнюдь не факт), так мне и не столь важно: не возлагаю я на Управу мысли о будущем. А в злонравную мстительную мелочность Дарослава Карловича и вовсе не верю: слишком долго он на виду, так что будь он зловредным и бесчестным хмырём — так и место бы он не удержал, не говоря об омоложениях неоднократных. Ну а по чести прав я, так что и беспокоиться не о чём, благо глава явно по-своему понял — и отдых мне не повредит, да и о тайнах стыдных подумал, по всему судя. Которые моему возрасту свойственны, а раскрытие их, никому не интересных и не важных, катастрофой видится почище смерти.
Собственно, узилище, в которое меня доставили, мои мысли подтверждало: пусть комнатушка одна, от входной двери решёткой отделенная (но незамкнутой), была обставлена на удивление приятно, даже с шиком, можно сказать. Кровать многоспальная, диваны, кабинет рабочий. Всё в одном помещении, но обширно оно. Да и уборная аж бассейн небольшой содержала, помимо всего прочего, вполне роскошного. Уж всяко лучше квартирки в моей инсуле, довольно заключил я.
Смотрителем казематов сих оказался старичок, высокий и сухопарый до истощённости, Яроведом Невзгодовичем представившийся. Благожелателен был, решётку не запирал (что меня отнюдь не расслабило, ясно, что попытка «погулять» будет самым жёстким образом пресечена). О еде предпочтительной спрашивал и подносы с ней доставлял, книги учебные, мне желаемые, через несколько часов добыл. Да и на вечерней трапезе баловал меня байками о службе посольской, как небезынтересными, так и деталями полезными. Впрочем, одарённым он был, да и не сомневался я в способностях сего антикварного тюремщика мою персону узелком изящным завязать небрежно.
Собственно, на второй день я ему проверку и учинил, ибо интересно было. А именно, неловко чашку с чаем приняв, её я уронил. Так вот этот «пенсионер» чашку сию, без эфирных воздействий, в воздухе поймал, капли чая в воздухе ей же собрал, да и в руки мне её всучил.
— Что ж вы неловко так? — осведомился сверхдед, укоризненно головой покачав и пальцем помотав, являя, что в природе «проверки» он не сомневается.
— Да как-то, Яровед Невзгодыч, более кофий я уважаю, — ответствовал я, с извиняющейся улыбкой. — Да и неловок и тороплив.
— Приму к сведению, Ормонд Володимирович, — кивнул мой тюремщик, далее, до конца заключения моего лишь кофий и доставляя.