Но вот на четвёртый день томления моего казематного, явился Невзгодыч во время неурочное, на меня взглядом острым стрельнул, да начал решётку, в первый раз за всё время, замыкать.
— Режима содержания ужесточение? — полюбопытствовал я, от тюремной баранки отвлекаясь и от учебника тюремного взгляд поднимая.
— Нет, Ормонд Володимирович. Посетительница к вам. Назойлива, слов нет, к законам Полисным апеллировала, чуть не дневала с момента, как вы в Вильно объявились, — ответствовал дед.
— А что, на запрос о моём присутствии не промолчали? — заинтересовался я.
— Так, может, и следовало, да не преступник вы, да и заключение по доброй воле переносите. Вот и сообщили девице сей, не утаив. А она, о заточении узнав, четвёртый день кавардак учиняет. Аж до самого, — воздел он перст, — Дарослава Карловича Берёзы дошло, ну а он повелел к вам девицу сию допустить.
— Часом не Милорада Сулица? — уточнил я, припомнив овечку.
— Точно так, Ормонд Володимирович, она. Подруга сердешная, али серьёзнее что? — со старческой бесцеремонностью полюбопытствовал Невзорыч.
— Скорее просто подруга, — рассеянно ответил я, думая, что у овечки опять стряслось. — А то и знакомая. Сложно всё.
Ну реально, достало. Ежели у неё не совсем беда, жизни угрожающая, пошлю далеко, на вежество не взирая. Да и если таковая, тоже пошлю, правда не далеко, а к службам, в сих проблемах компетентных. А то нашла, понимаешь, Ормондочку-выручалочку. И без овечек златорунных у меня дел тьма: баранки вон, учебники. Да и гимнастикой не помешает позаниматься, прикинул я.
— Тут вы глядите сами, Ормонд Володимирович, но про надзор предупредить вынужден, да и контакт личный нежелателен, во избежание личного обыска девицы сей, — оповестил тюремщик, покидая узилище.
Наконец, дверь распахнулась, впустив в огороженную решёткой «прихожую» мою знакомую. Последняя имела вид как решительный, так и скорбный, на мою персону очами зелёными замерцала и сходу выдала:
— Простите меня, дуру, Ормонд Володимирович! — выдала она.
— Прощаю, — царственно махнул я рукой, пребывая в кресле. — Здравия вам, Милорада Поднежевна, проявил вежество я. — А за что, извольте сказать? — резонно осведомился я, заинтересовавшись, чего овечка ещё такого натворила, что виниться пришла.
— Ну как же? — округлила очи девица. — По просьбе моей вы негодяя покарали, за что я вам безмерно благодарна. И заточили вас в темницу, — продолжила она, окинув взором узилище моё, да и посетили чело ейное следы сомнений, которые она взмахом головы отогнала. — Должна я вас была навестить, благодарность выказать, да и вину признать, — аж ножкой топнула она. — И принять кару вами, за ущерб понесённый, просить назначить, — слегка опустила она голову.
— Эммм… — «слегка» удивился я, впрочем в руки себя взял быстро. — Вы, Милорада Понежевна, несколько превратно ситуацию понимаете, — нашёлся я, стараясь не заржать. — Пребывание моё тут, не столько заключение, сколько изоляция. Никак не супротив воли моей. Как карантин медицинский, только службы касаемый. А инцидент с Гораздом никаких неприятностей и прочего мне никак не принёс, до поры сей, — с ехидством оповестил я. — Сам он, вину немалую чуя, жалоб, очевидно, не выказал. Так что до сего момента был сей факт достоянием лишь немногих очевидцев.
— До сего момента? — удивилась овечка. — И что же за дела посольские, изоляции требующие?
— До сего, ибо в узилище Управном все беседы прослушивают, — ехидно оповестил я. — О чём вас, к слову, уведомить должны были, — на что овечка череду мимических пертурбаций учинила, из которых следовало, что уведомить-то уведомили, да значения не придала и мимо внимания пропустила. — Далее, Милорада Понежевна, причины изоляции моей есть тайна службы и Полиса, к вам касательства не имеющая. И раскрытой, соответственно, быть не могущая. И, наконец, коли поблагодарить хотели, было у меня несколько дней в Полисе перед поездкой служебной, из которой я на днях явился. Коли хотели, могли и поблагодарить, фони мой у вас был, — заключил я.
— Думала я, Ормонд Володимирович, — открыла страшную тайну она.
— Да? И не поведаете ли плоды размышлений ваших? — заинтересовался я.
— Благодарна я вам… Да что ж это такое, Ормонд Володимирович?! — топнула она ножкой, с гневом и обидой на меня уставившись. — Я к вам с сердцем открытым, в беспокойстве и тревоге, а вы надо мной надсмехаетесь!
— Ну ежели подумаете вы, Милорада Понежевна, то поймете, что некоторое основание для веселья у меня есть. Причём не надсмехаюсь, а шучу добродушно, — аж воздел перст я. — Впрочем, ладно, благодарность я вашу услышал, приятна она, но излишняя — усилий многих тот вопрос не стоил. Да и более моему понятию справедливости соответствовал, нежели услугой вам был, — честно сказал я. — В пребывании моём тут или в случае других неприятностей каких вины вашей, ни прямой, ни косвенной не зрю. А потому, благодарю вас за визит, и давайте прощаться, — аж поднялся с кресла я, поклонившись.