И поведал он такую вещь, а частью я сам догадался, что невзирая на все достоинства, Полисы не идеальны, да и работу осуществляют люди, с ошибками закономерными. И вот, бандиты такие, кстати, к караванам и не подступающие толком — это этакая «кочевая выбраковка» педагогики и законов Полисов. Выходило их немного, по сравнению с населением Полисов так и смешно количеством, но были они. Садисты патологические, маниаки, да и в целом, личности, умом и хитростью звериной не обделённые. И мрази последние. В Полисах их, за дела им потребные, изловят быстро, вот и скитались таковые шайки по миру, на хутора аграриев да путников одиноких нападая.
Ну а что немного их — так то жертвам ихним не облегчение. Хотя, в дороге встреча с таковыми к нулю близится, особенно в осени, как сейчас.
— Я фотографии сии храню, да рабам показываю, дабы случись что, за оружие брались да отбивались с нами купно, — вполголоса поведал Изяслав. — А то те, что были у Милослава, сыску согласно, помогали извергам. Впрочем, сами как хозяева и закончили, — потыкал он в папку.
Но тема неприятная через некоторое время забылась, так что пробеседовали мы с Изяславом, с перерывом на трапезы, до вечера. Дядькой он и вправду оказался эрудированным, неглупым, охочим поговорить. Ну и «эффект попутчика» над нами обоими довлел, к известной открытости располагая.
Например, эфирное радио, эфирофон, было широко распространено среди аграриев, причём не столько «на помощь позвать», сколько для общения. И были дружбы, игры различные, если не через полмира, то близко к тому. Были эфирофонщики-любители и в Полисах, но не столь распространены, благо, для досуга им был выбор гораздо больший. Что, к слову, создавало в Мире Полисов четвёртый класс, несколько более интернациональный, невзирая на близость к Полисам, нежели граждане и подданные.
Да и много таковых мелочей поведал, вроде и не важных, да и не скрываемых, но тем не менее, широко не известных.
Дождь же тем временем лил, то затихая, то усиливаясь, так что ко сну, в каморке, которую на две трети занимало шикарное ложе с не менее шикарной периной, я направлялся хоть и не беспечный, но и не готовый стрелять на любой звук.
Что, к слову, мою ночную гостью и спасло. Впрочем, то, что была это гостья, я в первый момент и не знал, просто из дрёмы меня вырвало поскрипывание двери. Рука рефлекторно скользнул под подушку, к цербику. Но фигура, не видимая во тьме, но прекрасно эфирно ощущаемая, без резких движений скользнула под одеяло, нащупала уд мой, да и стала его с очевидной целью оглаживать.
А почему бы и нет, разумно решил я, ощупав достоинства фигуры, которые меня вполне устроили. И любились мы не раз и не два, причём любовница моя и умением обделена не была, да и страстью. Правда, молчала, даже постанывала без голоса, да и целоваться не желала, при том что в ласках различных мне не отказывала. А перед уходом, всё же поцеловала в уголок рта, да и на ухо шепнула: «спасибо».
Всегда пожалуйста, мысленно ответил я, в некоторой растерянности, хоть и не без закономерного удовольствия, валяясь во тьме. И ведь бес поймёшь, кто это был из девиц, мной видимых, а может, вообще раба какая. Да и бес с ним, будем считать это пейзанским гостеприимством, заключил я, задрёмывая.
На рассвете же меня пробудил стук да барахло моё, просушенное и чистое. Оделся я, явился к завтраку, где меня встретил довольный Изяслав, лапу мне перед трапезой пожавший, да и высказав:
— Благодарю вас, Ормонд Володимирович, за дочь свою, — довольно выдал этот дядька. — Сама присутствовать не может, с Родославом на радостях любится.
— Шта?! — выдал я охеренно интеллектуальный вопрос, оседая от неожиданности на стул.
На что поржавший Изяслав поведал мне за завтраком этакую пикантно-специфическую историю, да и ряд моментов были освещены. Итак, у пейзан, значится, инцест был делом семейным. Впрочем, как и в Полисах, но вот определённый чисто пейзанский признак невместности жития женщин с рабами из этого выбивался. Хотя у нас в Вильно некая купчиха, Клавдия Агафеновна, далеко не страхолюдина и годами не преклонна, имела носимый мускулистыми рабами паланкин, которые не только её носили, но и сношали. Было это скорее экзотикой и эксцентричностью, но и прямого осуждения, кроме излишне показной личной жизни, не вызывало.
Но у пейзан такового не было, что бытием в окружении рабов и психологией полов во многом оправдано. Так вот, детей у Изяслава, причём от рабынь, взятых как наложницы и хозяйки по дому, было десяток. Кстати, описанное житие с таковыми, очень напомнило мне «брак» в Мире Олега, с единственным исключением: возможности изменять «папику» рабыни были лишены, то есть хочешь налево — уходи совсем.