— А ты вырос, значит, — ощетинился Володимир.
— По вашим словам — да, — широко улыбнулся я.
— Бес с ним, — пожевал он губами. — Говоришь, сам не против?
— В рамках с ней оговоренного — нет, но неволить смысла не вижу. Только во вред пойдёт. Да, дитя в условиях поставил, хотя, по совести, след вам своего завести, — высказался я.
На том и распрощались. Седмицу я честно фони ждал, хоть и не особо рассчитывал, ну а по её прошествии и забил на овечку-Милораду.
По службе же, тем временем, дела шли, леший меня слал, как по Вильно, в управы соседние, так и по полисам, причём уже не только с пакетами курьерскими, но и, например, с печатью малой. С правом переговоров, в рамках оговоренного им — свободных. Что, к слову, натуре тернистой моей было более по сердцу, так что щетинился я на оных до последней крайности, преференции для Полиса родного вымучивая. Впрочем, дела эти были мелкими, так что «великим посольским политиком» я не учинялся.
А спустя месяц спустя неудачного «сватовства», вызвав меня пред свои очи злонравные, выдал Добродум такую речь:
— Собирайтесь, Ормонд Володимирович, — оскалился этот начальствующий тип.
— Нас ждут великие дела! — с видом лихим и придурковатым продолжил я фразу Лешего.
— Кхм, возможно, — осторожно ответствовал злонравный Добродум, встряхнулся и перешёл на деловой тон. — Путь наш в Антверпен, на дня три, а через неделю ждёт наш ещё одно путешествие.
— К бриттам, небось, — логично предположил я, на что Леший рожей выразил подтверждение моим мыслям. — И мортиру взять не дадите, — посетовал я.
— Не поможет мортира, — серьёзно(!) выдал леший, ввергнув меня в пучины нехороших предчувствий. — К лешему это, снаряжайтесь, Ормонд Володимирович, в три пополуночи завтра отбываем. Рекомендую поспать, — свернул беседу он.
И что же такое у бриттов творится такое, что и посольство Союз шлёт, злонравный Леший с морды своей змейской спадает, да и вообще? И ведь в управе никто ни сном, ни духом: осторожные беседы свои я продолжил, а всё, что про острова в беседах попадалось, так то, что, мол, козлы они, варвары островные и личности со всех сторон неприятные. И конкретики никакой, ничего и не стрясалось вроде бы. Очень мне сие не нравится, заключил я, подумывая, а не податься ли мне в отставку по состоянию здоровья? Ну или больным, с обострением паранойи сказаться, тоже вариант.
Впрочем, если разобраться, подло сие будет: пусть патриотизмом болезненным ума я не страдаю и даже не наслаждаюсь, но и в кусты бежать мне не след. Не говоря о кресте на карьере, а, возможно, и на пути в Академию.
Так что, ежели злокозненность и злонравность начальства в деле подтвердится, выйду из окна. А до той поры надлежит мне службу честно выполнять, с усердием.
Придя к этому решению, собранный я будильник снарядил, до вечера штудиям предался, да и заснул. А прибыв в должное время к Управе, был прихвачен Лешим на самокате, да и оттащен в воздушный порт.
Судном нашим на сей раз был самый что ни на есть обычный, я бы даже сказал — вульгарный винтовой самолёт, правда, скорее «частного», нежели «пассажирского» типа. Что комплектом пассажиров в двух наших мордах и подтверждалось.
В самолёте я под одобрительный хмык начальства на вполне пристойную кушетку уместился, да и доспал недосыпанное. В Антверпене мы были в семь, точнее, в восемь по-нашему. Но импортные типы изволили пребывать в часовом поясе, от правильного нашего на час отстающем. Как и римляне, кстати, напомнил я себе.
Мобиль нас поджидал тут же, так что к Управе мы направились без задержек и демонстрации посольских грамот, что мысленно отметил я.
Сам Антверпен Полисом был «данским», но пребывал в довольно удачном морском положении, морской торговлей не пренебрегал, в отличие от китобойного и рыболовного промысла, свойственного прочим данским портовым Полисам. В общем, был скорее Полисом-торгашом, нежели добытчиком, что, насколько описывали трактаты, любви данской к нему не добавляло. Что, в общем, очень по-человечески: похожий на тебя, но с малым отличием, более раздражающ, нежели не похожий совсем.