И шла эта беседа часа три, впрочем, больше о включении данов и славян в общую систему оповещения и связи. По окончании Леший бросил «пойдём, хускарл» столь ядовито, что я за целостность пола данской управы опасение поимел. Что прожжет полы у неё ядом добродумским аж до ядра земного.
В мобиле Леший молчал, листал бумажки. Добрались мы до гостевого дома, в нумер поместились, после чего бросил на меня начальник злонравный взор, тяжестью планете подобный, обеспечил приватность разговора и, дергая веком вопросил:
— И как ваше поведение понимать прикажете, Ормонд Володимирович?
— Прямо и как есть, Добродум Аполлонович, — по-доброму улыбнулся взявший себя в руки я. — Мне вам устав Управы напомнить требуется, как секретарю?
— Не требуется, — скрежетнул зубом Леший.
И тут дело вот в чём. Будучи секретарём, я приносил присягу несколько более жёсткую, нежели прочие служащие. По сути, получая «допуск до тайн» уровня самого Лешего. И ежели его «секретские танцы» были хоть и некрасивы, но оправданы на «испытательском сроке», то творимое ныне — прямое нарушение устава себе в угоду. Как минимум потому, что ежели Леший помрёт, от избытка яда внутреннего, например, то в Полис я доставлю слова его и собеседников.
— Ситуация нестандартная, требований к секретности требующая беспрецедентных, — скорчился, как от зубной боли, Добродум. — И перед отбытием я бы вас спросил согласия на поездку, без санкций служебных, — невесть с чего дополнил он.
— Добродум Аполлонович, я даже говорить не буду, что вам коллегия гражданская скажет насчёт «секретности поперёк устава», — начал было я, но был перебит.
— И не скажете, с санкции президиума коллегии сие, — оскалилось начальство. — Ладно, слушайте уж, уж лучше сам скажу, чем надумаете невесть что. Правда, сомневаюсь я, что возможно больший бред умыслить, чем есть на деле, но в ваших талантах не сомневаюсь. В этом году все Полисы на островах стали бриттскими. Организована некая Уния Бриттских Градов, в которую, помимо всех Полисов островов, входит часть полисов заокеанских и Африканских, пока лишь на бумаге, впрочем, — выдал Леший.
А я сидел, как пустым мешком из-за угла в темноте приголубленный. Через полминуты подобного сидения я раззявил пасть и изрёк плоды своих размышлений:
— Пиздец, — на что Леший покивал злоехидно. — Так, погодите, Добродум Аполлонович, так какое, к лешему, посольство? Договор нарушен, нам-то что там делать, кроме как помирать героически, в смысле, как идиоты последние, — уточнил я на всякий.
— А вот тут, Ормонд Володимирович, самая суть кроется. Бритты на полисы Альбы и Эриннах… не нападали, — припечатал он. — Те сами, своей волей в эту Унию вошли, в чем нас послы их заверили, и при проверке пристрастной, кроме пыток, не врали, — подытожил Леший, любуясь моей перекошенной рожей.
Это пиздец в кубе, уже мысленно заключил я. Те, кого экспедиционные корпуса полисов силой и с жертвами удерживали от резни бриттов вплоть до младенцев, встали под их руку? Простили за пару сотен лет, притом что старики у них найдутся, что поля скелетов у Полисов помнят. Меня, к делу непричастного, фото в учебниках пробирали, а тут просто забыли?
— Бред какой-то, — выдал экспертное заключение я. — Как такое вообще может быть?
— А никто не понимает, — ухмыльнулся Добродум. — Бритты посольство принять не отказались, но лишь одно, в знак «доброй воли». Секретность понятна? — бросил он.
— В общем — понятна, — кивнул я.
Известие такое поднимет в полисах волну среди граждан и подданных. Причём такую, что война будет неизбежна: никто в «добровольность» не поверит. В общем, либо бриттов воевать, либо очень большие неприятности почти во всей ойкумене.
— А в частностях, уж простите, Добродум Аполлонович, но не видятся мне бритты столь большой проблемой, чтобы столько Полисов опасности подвергать. Ввести силы милицейские, проверить, проконтролировать, наказать, если потребно будет, — высказал свои мысли я.
— Вам не видятся по молодости и глупости, — злонравно изрёк Леший. — А вот если подумаете, что сеть полисов, две сотни лет находящаяся под угрозой, реальной и подтверждённой, абсолютного уничтожения измыслить может.
— Вульпес лагопус, — уже без мата выразился я. — А прознатчики Полисов? Ну бред же, не могли мы их без присмотра оставить?
— А нет у нас более на островах прознатчиков. Ни у одного Полиса, из всех с кем связь держим. Извели, поймали, бес знает, — развёл он лапами. — Может, и не всех, но купцов к себе бритты не допускают, на подходе тормозя. Сами лишь караванами немалыми с судами военными плавают. Эфирофоны молчат, а их «унийцы» из приставших Полисов рассказывают бредни столь экзотичные, что и говорить не хочу.