Открыв дверь в свою комнату, я столкнулся с ухмылкой Калеба, который лежал на моей кровати, скрестив ноги в своих грязных ботинках и очищая зубы ножом.
— Убирайся нахуй с моей кровати, животное. — Хмурюсь я.
Из его груди вырывается громоподобный смех, когда он вскакивает со старинной кровати из черного дерева.
— Что тебя так взбесило? — Спрашивает он. На его лице все еще написано глупое, самодовольное выражение. Я сотру этот гребаный взгляд в любую минуту.
— Ты, кладущий эти вещи, покрытые дерьмом, на мою кровать.
Калеб поджимает губы, сдерживая улыбку, и опускает взгляд на свои грязные ботинки.
— Ты уверен, что это все, а не что-то связанное с хорошенькой брюнеткой, с которой я видел тебя разговаривающим на днях?
В голове проносятся воспоминания о моем языке в киске Беннетт и ее стонах подо мной в конюшне. Мой член упирается в молнию джинсов, умоляя освободиться.
Калеб ухмыляется, словно уже все понял.
Беннетт Кин слишком хороша для меня. Я не заслуживаю такой чистой женщины, как она. Все, что я сделаю, — это запятнаю ее. Уничтожу ее своими тенями. Этой постоянной борьбой внутри меня.
— Сидар-Кросс снова имеет на нас зуб, дочь священника пропала, и угадай, кто подозреваемый номер один?
— Ривер Оуквелл пропала? — Калеб хмурит брови, будто он о чем-то думает.
— Да, и это, блять, никак не связано с нами, но ты же знаешь, что из себя представляют эти старые ублюдки в городке.
Калеб кивает.
— Так что, видимо, мы устраиваем гребаную вечеринку, чтобы подружиться с теми же, кто с радостью сжег бы нас на костре.
Калеб усмехается.
— Андреас Сильваро согласился на вечеринку в честь дня открытых дверей? — Калеб смотрит в недоумении.
— Похоже на то. — Я и сам с трудом могу в это поверить. — Пошли, — я указываю через плечо, — нам нужно поработать.
Подняв ковер и открыв пыльную дверь ловушки, мы оба спускаемся в темноту, прикрывая рты от нападающих обломков.
Медленно пробираясь по туннелям, мы добираемся до места назначения. Моя любимая звукоизолированная комната.
Находиться так близко к своей добыче — это как серебряная пуля для оборотня. Это ужасно ядовито, но, черт возьми, это была моя слабость.
Калеб был занят тем, что забирал нашего маленького друга, который был привязан к кровати по ту сторону железной двери, в которую мы собирались войти.
Калеб — один из немногих, кто знает, что скрывается внутри меня. Он видит мою тьму и добавляет к моим демонам своих собственных. Поэтому он мой брат до конца, и нет никого, кого бы я предпочел иметь сейчас рядом с собой.
Открывается железная дверь. Я встречаюсь с испуганным взглядом. Мужчина, высокий и худощавый, лежит на кровати, которая не уступила бы месту в психиатрической больнице столетней давности. Он голый, если не считать испачканных боксеров — неужели это следы дерьма? Я чертовски надеюсь, что нет!
Его руки и ноги скованы ремнями, два толстых ремня перекинуты через шею и лоб. Во рту у него кляп, полагаю, чтобы заставить его замолчать. Я смотрю на Калеба в поисках подтверждения.
Он пожимает плечами.
— Этот ублюдок кусается.
Я ухмыляюсь, подхожу к мужчине и вырываю кляп у него изо рта. Он в ужасе кричит.
— ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ МНЕ!
Я усмехаюсь.
— Никто тебя не слышит.
Глаза мужчины расширяются от ужаса.
— Чего ты хочешь? Почему я здесь?
С каждым убийством происходит одна и та же затянувшаяся история. Этих говнюков вырубают, накачивают наркотиками до беспамятства и тащат обратно сюда, где они кричат, спрашивают, что, по их мнению, они натворили, и плачут, как гребаные младенцы, когда понимают, что их маленькие грязные секреты вышли наружу, готовые выпотрошить их изнутри.
Я устало вздыхаю. Моя маленькая птичка сегодня сильно занимает мои мысли, что, в свою очередь, разжигает во мне еще более смертоносную тьму.
Мужчина передо мной, Закери Кейн, уже давно был у меня на примете. Он избивал свою жену, шестилетнего сына и пожилую мать, которая уже некоторое время живет с ними, а я выжидал удобного момента, чтобы нанести удар.
Мне казалось, что со стариной Закери хуже быть не может, пока три недели назад не позвонила мать няни его сына, и сказала, что ее шестнадцатилетняя дочь получила передозировку, и оставила письмо, в котором утверждала, что Закери изнасиловал ее и она больше не может жить с такой болью. Конечно, этот кусок дерьма отрицал это, и наличие денег, когда у семьи молодой девушки их не было, означало, что ничто не могло его тронуть… ну, почти ничто.