— Поступило ваше заявление с просьбой провести обследование. Чем это вызвано? — врач глядела мимо меня прозрачными серыми глазами. Глаза совершенно ничего не выражали. Привычка… — Так чем это вызвано?
— Видимо тем, что моё психическое состояние далеко не лучшее, — подсознательно я видел в ней не врача, а просто ухоженную женщину тридцати лет, с короткой стрижкой и длинными покрытыми фиолетовым лаком ногтями на музыкальных пальцах. Первое, на что приятно было посмотреть за время пребывания в тюрьме.
— Ну и что? Многие могут назвать своё состояние далеко не лучшим. Например, я. Это ещё не повод проводить обследование или экспертизу, — глаза по-прежнему смотрят на меня, но сквозь меня. — Ваше, как вы его назвали, «далеко не лучшее состояние» не помешало, тем не менее, совершить преступление.
— Способствовало.
— Что способствовало?
— Способствовало совершению преступления, — я слегка прижимался лопатками к спинке стула и как бы вскользь продолжал разглядывать психиатра.
— Значит, Вы утверждаете, что совершили преступление, находясь в состоянии аффекта? — она говорила монотонным, меланхоличным голосом и что-то записывала в тетрадь. — Ещё что-нибудь хотите добавить по этому поводу?
— Хочу.
— Что?
Я немного помолчал, а потом решил сострить, но получилась глупость.
— Между прочим, у меня психопатия в тяжёлой форме.
Она никак не отреагировала на мою «остроту». Она видела здесь и не таких клоунов и слышала не такое. Отреагировал мент, который привёл меня в кабинет санитарной части и теперь охранял молодого медицинского работника от «преступного элемента»:
— В тяжёлой, в тяжёлой. Была б моя воля, я бы махом всех вылечил, — и нежно погладил любимую дубинку.
Пришёл мой черёд промолчать. Женщина закончила писать и подняла глаза:
— Ну, что ж, с завтрашнего дня начнём вас обследовать. Переведём в особую камеру, проведём экспертизу. Сейчас ответьте на несколько вопросов.
Последовали стандартные тесты на предмет болезней дальних и близких родственников и перенесённых в детстве заболеваний. По всей видимости, врача удовлетворили мои ответы.
— Что ж, можете идти. Встретимся через некоторое время.
— Извините, пожалуйста…
— Да? — она механически приподняла брови.
— Нельзя ли оставить меня в прежней камере? Тем более, насколько я знаю, в специальной камере мест свободных нет.
— Ну, что ж, если вы настаиваете, то мы оставим вас там, где вы находитесь.
— Спасибо, — встал со стула и направился к двери. — До свидания.
— До свидания, — она опять просматривала бумаги.
— Знаете, доктор, на фоне этого зоопарка вы приятно радуете глаз.
Она, разумеется, на эту реплику не отреагировала никак.
Едва войдя в хату, я объявил присутствующим (арестанты в это время смотрели телевизор), что отныне являюсь дураком и психом. Никто не удивился…
— Присаживайся на мою шконку, — Бертник разматывал носок и не смотрел фильм принципиально, мотивируя это тем, что «он и на воле кинов насмотрелся». — Что в санчасти сказали?
— С завтрашнего дня будут вести за мной наблюдение, — присел к нему на шконку, — точнее с сегодняшней ночи.
— Всё… Теперь лепилы через каждые шесть часов в волчок заглядывать будут. Смотреть за тем, как ты себя ведёшь, — Владимир мотал и мотал шерстяную нитку. — Тебе нужно время засечь, когда они приходят. У них и «колёс» возьмёшь всяких. Только проси побольше — пригодятся. В дур-хату-то не обещали перевести?
— Да нет, вроде здесь оставят.
— Ну и хорошо. В дур-хате делать тебе нечего. Врач, который с тобой разговаривал, — тюремный или с воли?
— С воли, скорее всего. Женщина молодая, симпатичная.
Все моментально забыли о телевизоре и повернулись в мою сторону.
— И что, она тебя осматривала? — перевернувшись на живот, чувственно прошептал Барон.
— У-у-у… — я понял, что если скажу правду, следующий раз от меня непременно будут ждать эротики. — Да нет, шучу. Старуха страшная. С зубами железными…
Интерес к событию тут же был сокамерниками утерян. Я завалился на шконку, закрыл глаза и вдруг услышал над ухом сладострастный шёпот прокрутившего в мозгах картинку Барона: